Хадин откидывает голову назад, — он высмеял тебя в коридоре. Назвал свиньей и другими словами, которые я не буду повторять.
Я в шоке смотрю на него. — Ты был там.… как ты узнал об этом? Ты редко бывал в школе в свободное время.
Место тусовки Хадина находилось под трибунами, где он угощала вишенками всех измученных жаждой девочек в нашей средней школе. Поскольку его отец вносил свой вклад в развитие школы, у него была свобода покидать кампус в любое время, пропускать любые занятия, которые он хотел, и жить в полном бунте без каких-либо последствий.
— Я был там в тот день, — просто говорит он.
— Подожди. — выпаливаю я. — Бобби вернулся в школу с подбитым глазом и сломанным запястьем. Он сказал, что попал в аварию, но… это был ты?
Хадин вздергивает подбородок. — Смотри, они зовут нас на посадку. Мы должны идти.
Я поспеваю за ним, пока он собирает сумки. Мои кроссовки утопают в ковре. — Ты избил Бобби из-за меня? — Спрашиваю я.
Он смотрит прямо перед собой, не моргнув глазом.
Я отступаю назад, чтобы продолжить дразнить его. — Правда? — Смех срывается с моих губ. — Правда, Хадин?
Внезапно Хадин обнимает меня за талию и прижимает к своей груди. Мой нос врезается в его футболку, и с моих губ срывается ворчание.
Он смотрит на меня сверху вниз, в его глазах буря. — Смотри, куда идешь, Бекфорд. Это не игровая площадка.
Я поворачиваю шею и замечаю пожилого мужчину, стоящего перед нами в очереди. Я бы врезалась в него, если бы меня не поймал Хадин.
Его ладонь обнимает меня за поясницу. Тепло его тела превращает мои ноги в замазку. От легкой ласки его большого пальца у меня голова идет кругом.
Я с трудом сглатываю и отталкиваю его. — Теперь я буду ходить нормально.
Когда я пытаюсь вывернуться, Хадин крепче сжимает меня в объятиях. — Не-а-а. Я тебе не доверяю.
Мое сердце решает, что сейчас самое время попробовать станцевать чечетку, и я не могу поддерживать зрительный контакт.
Хадин наклоняется, пока я не смотрю ему в глаза. — Ты краснеешь, Ваня?
— Я чернокожая женщина, Хадин. Я не краснею.
Он загибает большой палец и проводит им по моей щеке. — Мне кажется, ты начинаешь краснеть.
— Это расизм.
— О-о. — Он смеется. — Как это может быть расистским?
— Ты применяешь ко мне евроцентричные стандарты красоты и, таким образом, теперь ты фанатик. — Я повышаю голос. — Этот мужчина фанатик!
— Хорошо, хорошо. Я тебя отпускаю. — Хадин убирает руки с моей талии и бросает на меня сердитый взгляд.
Я посылаю ему воздушный поцелуй, чтобы подразнить, а затем спешу занять наши места в первом классе.
Хадин укладывает весь багаж, и я, возможно, слежу за его накачанными бицепсами и волнистыми предплечьями дольше, чем необходимо, пока он укладывает ручную кладь.
— Позвольте мне помочь вам, мэм, — говорит Хадин, замечая женщину, пытающуюся протолкнуть свою сумку в свободное место.
Она смотрит на него с явным облегчением, и я наблюдаю за подрагивающими бицепсами Хадина, Часть II.
Когда он устраивается рядом со мной, он кивает на мой ремень безопасности. — Надень это.
— Еще не время, — бормочу я.
Он хмурится.
Я хмурюсь. — Кто именно здесь главный?
— Ты, — говорит он, прежде чем наклониться надо мной и застегнуть мой ремень. Когда он отстраняется, его лицо оказывается в дюйме от моего.
У меня перехватывает дыхание, когда он улыбается.
Изо всех сил стараясь выглядеть невозмутимой, я надеваю наушники и свирепо смотрю на него. — Не разговаривай со мной. Мне нужно войти в курс дела.
— Твое желание для меня закон, босс. — Хадин ухмыляется, как будто точно знает, что делает со мной, и дремлет остаток поездки.
ГЛАВА 6
БАРБЕКЮ И ДЕТИ
ХАДИН
Камера не заслуживает Вани Бекфорд. Я не очень разбираюсь в моде, но я бывал в ней и знаю, что красивых женщин пруд пруди. Симметричные черты лица. Пухлые губы. Густой макияж. Индустрия красоты может штамповать кукол из формочек для печенья, как ребенок выпускает сопли.
Хорошенькая — это мило. Но Ваня — нечто большее. Когда камера поворачивается к ней, что-то глубоко внутри нее встает. Какое-то присутствие. Какая-то сила. Некая харизма, которая выплескивается наружу и занимает место в мире. Растет и растет, пока не отталкивает все прочь, так что она остается одна.
Это волшебство, чистое и простое.
И это чертовски неотразимо.
Я разваливаюсь на высоком стуле рядом с режиссером и наблюдаю за ее работой. Электрический вентилятор сдувает волосы с ее лица. Из-за декораций валит дым. Я уверен, что ей невыносимо жарко в этом огромном джемпере с длинными рукавами. Температура на Гавайях приближается к ста градусам. Но в ее улыбке не заметно ни малейшего дискомфорта.
Мышцы ее лица неуловимо меняются в каждой позе. В ней есть мощь и изящество, которые никто, кроме Вани, не может воспроизвести.
Она завораживает всех в комнате.
— Черт возьми, она потрясающая, — говорит режиссер дизайнеру. Они сидят рядом со мной на своих высоких стульчиках.
— Я знаю. Вот почему я пригласил ее, — говорит дизайнер с сильным акцентом. — Она великолепна.
Моя грудь раздувается от гордости. Чертовски верно.
Я чувствую вибрацию в кармане и, опустив взгляд, вижу входящий звонок от моей матери. Я уверен, что папа вчера проболтался ей и запретил ей каким-либо образом помогать мне.
Я открываю свой телефон и отправляю сообщение.
Сейчас занят. Я тебе перезвоню.
Я не хочу, чтобы она беспокоилась обо мне. Зная маму, она поднимет шум, будет кататься по полу и сделает все возможное, чтобы заставить папу смягчить наказание.
Если это не сработает, она попытается договориться со мной. Говорить ей "нет" — отстой, но на этот раз я не сдамся. Так или иначе, я посрараюсь убедить ее, что остаться с Ваней и моим ребенком — правильный шаг.
На съемочной площадке Ваня позирует в последний раз, и фотограф аплодирует ей. Весь зал тоже начинает хлопать.
— Спасибо, — скромно говорит она, склоняя голову и прижимая руки к груди в знак смирения.
Ее взгляд скользит по моему, и, клянусь, мое сердце на секунду останавливается.
Она выжидательно выгибает бровь.
Ах да. Я ее ассистент.
Это роль, к которой я пришел без особых трений. Эта женщина командовала мной с тех пор, как мы были детьми. Похоже, я готовился к этому всю свою жизнь.
Ваня сходит с платформы. Ее гигантские каблуки стучат по земле, когда она идет ко мне. Обувь представляет собой чудовищное сочетание блесток и шипов. Это больше похоже на орудие убийства, чем на предмет моды. Иногда я вообще не понимаю ее работу.
— Вы говорил с режиссером о смене гардероба? — спрашивает она.
Я достаю мини-веер и направляю его ей в лицо. — Это отменяется. У них есть все снимки, которые им нужны, из этого набора.
— Ах. — Она не выглядит удивленной.
Я упоминал, что она не
