Читаем без скачивания Самоучитель танцев для лунатиков - Мира Джейкоб

Потом появились противники противников («И снова грехи отцов наших». – «Уолл-стрит джорнал», 19 сентября 1992 года).

Затем вылезли либеральные участники дискуссии («Странный патриотизм». – «Нью-Йорк таймс», 10 октября 1992 года).

Но что нового они могли сказать? Что можно сделать в городе, который стоит на земле, отобранной у племени дувамиш, в городе, где восхваляют либерализм, но бульшая часть чернокожего населения живет за знаком «Белый хлеб», где ходят слухи, что университет построен на месте бывшего священного места захоронений? Дискуссии о значении смерти Бобби Макклауда для современности не утихали, а его образ между тем плавно перетек с фотографий на трафареты и, напоминая пятно из теста Роршаха, красовался на футболках, кру́жках и значках «Не забудем никогда», «Выбор за тобой» и «На выпивку не подаем». (Последняя надпись была придумана в организации «Студенты за намеренную дезинформацию», которая специально предлагала странные слоганы, для того чтобы показать всем, что средствам массовой информации нельзя верить.)

У Амины мелькнула мысль, что в этом есть странная ирония: она увидела сей призыв утром, держа в руке банку пива, – собиралась выключить телевизор и выставить жестянку на веранду, чтобы кто-нибудь мог забрать ее. Все, хватит, пора завязывать!

И она завязала бы, если бы не эссе, написанное тетей Бобби Макклауда по имени Сьюзен, профессором компаративного литературоведения в Университете Беркли. Три недели спустя ее рассуждения опубликовала газета «Сиэтл таймс»:

«Сам факт наличия этой фотографии многое говорит о нашей способности диссоциироваться от боли, которую испытывают окружающие нас люди. Для того чтобы сделать подобный снимок, необходима определенная бесчувственность, внутренняя холодность. Работа выполнена фотографом, освещавшим корпоративную вечеринку сотрудников „Майкрософта“. Разве это не идеальная, хотя и ужасно грустная метафора? Как же быстро мы готовы променять нашу человечность на финансовую выгоду».

– Прошу прощения, и это они считают интеллектуальным дискурсом?! – бушевала Димпл, с грохотом поднимая жалюзи. – Нашли на кого все свалить! На фотографа! Охренеть можно!

Амина смотрела, как двоюродная сестра бросилась через спальню ко второму окну: волосы убраны в тугой узел, обтягивающее черное платье с юбкой в складку – сегодня она напоминала вампира.

– В смысле, это дурацкий аргумент, ты же понимаешь, правда? Свобода прессы зависит от фотожурналистов, которые должны стойко запечатлевать все, что происходит в мире!

«Ну конечно, сейчас она доберется и до цензуры…»

– И чего же еще потребует миссис Гениальный Профессор?! – воскликнула Димпл, схватив с подоконника пепельницу и вытряхнув ее в мусорное ведро, отчего в воздух взмыло серое облачко пепла. – Чтобы мы на передовицы помещали фото щенков и котят?! А то, не дай бог, чьи-то чувства оскорбим?!

«Господи, а она ведь ни капельки не изменилась, да?»

– Ну, вообще-то, ни капельки, – хрипло прошептала Амина.

Димпл взглянула на гору одежды рядом с ее кроватью и поморщилась:

– Да ты послушай меня! Это шокирующий снимок? Да! Но он был сделан не ради этого! Он не был инсценирован, черт бы их всех подрал! И если какая-то идиотка считает, что тебе не хватает эмпатии или ты хочешь сделать деньги на чужом горе, то… – Димпл запнулась, заметив на тумбочке полупустую бутылку, и поморщилась. – Постой-ка! Да ладно, Амина…

– Наши отцы пьют виски, – пожала плечами Амина.

– Вот именно, – натянуто хохотнула Димпл. – Ты что, собралась пойти по стопам клана Сурьяни и допиться до кризиса среднего возраста?

«А она так и не смирилась с тем, что мы – индусы?»

– Ну да, не особенно…

– Что?!

– Ничего.

– Нет, что ты сказала?

– Это я не тебе.

Во взгляде сестры промелькнуло сочетание гнева и беспокойства. Амина почувствовала обжигающий приступ стыда и прикрыла глаза. Она и так отлично знала, что Димпл видит вокруг себя: коллаж из одежды, пустых бутылок, пепельниц, тарелок с объедками вокруг комода.

– Ами, какого черта? Что с тобой творится?

«А сама-то как думаешь?»

Амина покачала головой, и чувство вины, застрявшее где-то в подреберье, на удивление быстро превратилось в презрение. Конечно, Димпл легко говорить! У нее все просто: она может вести беседы о том, что уместно, а что – нет, продавать то, что надо продать, вне зависимости от результата беседы, и преспокойно жить на эти деньги, ни о чем не думая! Каково это – твердо стоять обеими ногами на земле и ощущать свое право не смотреть вниз, на дерьмо?

– Я сделала этот снимок, – сказала вдруг Амина.

– И что?

«Не говори ей».

– Я прекрасно понимала, что делаю.

– Конечно! Ты фотограф! Это твоя работа!

– Я хотела, чтобы это произошло. Вот почему я успела изменить настройку диафрагмы еще до того, как он прыгнул.

– Амина, ты не виновата в том, что Бобби Макклауд покончил с собой.

– Ведь я понимала, что это будет хорошая фотография, – продолжала Амина. – Я подумала: падающий человек – это очень красиво, получится хороший снимок. Но разве это важно? – Она нервно рассмеялась, чтобы Димпл не заметила, как предательски дрожит у нее нижняя губа. – Ты можешь себе такое представить? Как будто я снимала птиц для «Нэшнл джеографик» или каких-нибудь, на хрен, животных…

– Ами, перестань!

– Потому что мне нужно было это увидеть! После всех этих лет мне нужно было увидеть, как выглядит человек, который падает с такой огромной высоты!

– Прекрати!

– А ты знаешь, что потом я не обернулась? Даже не взглянула в его сторону! Я услышала звук удара, отвернулась и ушла, потому что уже получила то, что хотела!

– Перестань! – схватила ее за руку Димпл. – Хватит! Перестань нести бред и слушай! Ты не виновата! Фото прекрасное! Момент – ужасный! Одно другого не отменяет! – выпалила она, и Амина разрыдалась. – Не отменяет, Ами, – еще сильнее впилась ногтями в ее запястье Димпл. – И тебе надо с этим смириться! Понимаешь?

– Отстань от меня! – оттолкнула ее Амина.

– Вы – тот самый фотограф?

– Кто это? – спросила Амина.

Дело плохо. Женщина уже два раза повторила свое имя. Назвала издание, где работает. «Таймс»? «Кроникл»? «Почему у меня в руках телефон?» – подумала Амина, уставившись на трубку. Маленькие черные отверстия напоминали ей маковые семечки, только они что-то ворковали, словно живые.

– Что? – спросила она у семечек.

«Осторожнее, малыш».

– Сам осторожнее!

– Прошу прощения?!

– Здрасте.

– Я говорю с Аминой Ипен?

– Да, – ответила Амина, вновь поднося трубку к уху.

– Как вы можете прокомментировать обвинения в том, что сделанная вами фотография демонстрирует недостаток человечности?

«Ой, да ради бога! А кто ее видел, эту человечность?! Все гребаное ЧЕЛОВЕЧЕСТВО только и делает, что демонстрирует недостаток человечности!»

Амина задумалась над этим. Над тем, что такое человечность, а еще о высокомерии – странное слово, она сразу же представила себе огромную, высокую мусорную кучу, измеряющуюся в количестве положенных человеческих душ.

– А чеки-то все приходят, – вдруг сказала она.

– Чеки? – переспросила женщина в трубке.

– А я их обналичиваю, – немного удивленно добавила Амина. – Видимо, как-то так.

– Вы говорите о гонорарах за использование вашей фотографии Бобби Макклауда?

Послышался стук пальцев по клавиатуре. Роботы. Компьютеры превращают людей в роботов. Язык подсоединяется к пальцам, а пальцы – к клавиатуре.

– Ощущаете ли вы неловкость, зарабатывая деньги на этой истории?

«О ДА!»

Амина огляделась, нашла стакан с водой, залпом выпила половину и прошептала:

– Я знала, что делаю.

– Мисс Ипен?

– Я знала, что он сделает это.

– Что вы имеете в виду?

Действительно, что же Амина имела в виду? Прикрыв глаза, она снова увидела парковку перед колледжем, залитую лучами закатного солнца. Акил идет к микроавтобусу, приподняв плечи под кожаной курткой. В ее голове вдруг появилось несколько отдельных слов, а потом из них сложилась фраза, и слова упали с ее языка, словно камешки в воду:

– Спрячь ключ.

– Прошу прощения?

– Кроме меня, никто не знал. Никто не знал, что происходит. Только я могла остановить его. По-моему… по-моему, он просто заснул за рулем, так бывает, знаете?

Удар был просто оглушительным. Жуткий звук, оказавшийся смехом, поднимался откуда-то из области между горлом и сердцем. Если на это место кто-нибудь наступит, ее разобьет паралич раз и навсегда.

«Ами, повесь трубку!»

– У вас были какие-то дела с Бобби Макклаудом до его самоубийства в среду? – спросила женщина. – Вы знали его до того, как это случилось?!

– И вы что, верите ему? Господи, да это же Бен Кингсли! Как вы можете ему верить?

– Прошу прощения?!

«Немедленно положи трубку!»

– Бен, мать его, Кингсли! – выдохнула Амина, и у нее затряслись плечи.