— Не знаю. К тому, наверное, чтобы прожить остаток своей жизни так, как я живу сейчас.
И снова он разглядел в ней растерянность и уязвимость, так не вязавшиеся с образом сильной, решительной женщины. Скотти сжал руки в кулак, стараясь справиться с вдруг охватившим его желанием обнять девушку, привлечь ее к себе, встряхнуть как следует за плечи, а потом доходчиво объяснить, сколь многого ей удалось добиться в жизни и как много она значит для людей, искренне заботящихся о ней. Таких, как он.
— А как бы вы хотели прожить остаток жизни? — поинтересовался Скотти, от души надеясь, что в этой жизни найдется местечко и для него. — Я уже спрашивал вас, но вы сказали, что ни в чем больше не уверены…
— Так оно и есть. Я просто… — Августа долго молчала, прежде чем продолжить. Но в конце концов решила, что Скотти должен знать. — Я просто не хотела бы никого больше разочаровывать.
Скотти с трудом отвел взгляд от ее лица. Ему не хотелось смущать ее.
— Кого же вы успели разочаровать?
Он подозревал, что Августе не слишком приятна его назойливость, но просто не мог не задать этот вопрос.
— Проще перечислить тех моих знакомых, кто избежал этой участи. — Августа медленно перешла на другую сторону лестницы, неосознанно пытаясь отгородиться от него, не подпустить слишком близко… Затем она тихо заговорила, надеясь, что Скотти не расслышит и поленится переспрашивать:
— Это мое основное занятие. Видите ли, я всегда всех разочаровываю, причиняю боль. Я не хочу никому зла, но так уже получается, причем постоянно. Мне удается как-то убедить окружающих потратить на меня свои знания, опыт, свою любовь и изрядную часть своей жизни. А потом я подвожу их, фактически предаю.
Скотти не мог больше этого переносить. Медленно подойдя к девушке, он взял в ладони ее лицо и повернул его так, чтобы на него падая свет.
— Я честно пыталась предупредить вас, — продолжала Августа, надеясь, что он поверит по крайней мере в ее искренность. — Я плохо лажу с людьми. Мне приходится притворяться общительной, а для меня это непросто. И самые близкие мне люди всегда… — Августа запнулась. Господи, неужели он собирался ее поцеловать? Скотт медленно водил большими пальцами по ее щекам, и от его прикосновений горела кожа. — Я и вас разочарую в конечном итоге. Обязательно. Не потому, что хочу этого, просто…
— Как вы можете разочаровать кого-то? — мягко прервал он ее. — Вы так талантливы. Умны. Красивы. Вы добры и отзывчивы, когда хотите быть доброй и отзывчивой. С вами весело. Вы сильная и независимая. Не понимаю, о чем это вы только что говорили.
— Пожалуйста, не трогайте меня, — взмолилась Августа, высвободившись из его рук. — Я и пытаюсь объяснить вам так, чтобы вы поняли. Я… — девушка глубоко вздохнула. — Все учителя, которые занимались со мной, считали, что я стану скрипачкой мирового класса, что во мне есть что-то особенное. Они работали со мной часами, месяцами, годами. День за днем. Они научили меня всему, что знали сами. Они жертвовали для меня своим временем и энергией. А я никогда… никогда не поднималась выше просто хорошего уровня. Ничего выдающегося. Ничего феноменального. Я так их всех разочаровала. Всякий раз, когда очередной учитель признавал, что не может больше ничему меня научить, он передавал меня следующему, считая, что подвел меня. И все были разочарованы тем, что не смогли найти ключ, чтобы открыть во мне этот особый дар. Мой папа быстро отстранился от этого, догадываясь, что будет дальше. Но мама не сдавалась. Она наняла агента и специалиста по связям с общественностью. — Августа заложила руки за спину. — Но я не была вундеркиндом, и из меня не получилось виртуоза. Я стала просто хорошей скрипачкой. Одной из многих. Маме пришлось удовлетвориться моей работой в труппе Карнеги-Холл и местом первой скрипки филармонии. И я старалась изо всех сил, чтобы удержаться на этих позициях, потому что… я вовсе не была единственной хорошей скрипачкой в городе.
— Но почему вы так презрительно говорите о своих успехах? — Скотт сделал шаг в ее сторону. — Многие даже ради этого готовы…
— Нет, нет. Не подходите ко мне. Я хотела бы закончить. Понимаете, через несколько лет мне удалось заслужить уважение коллег. Я была одной из самых молодых скрипачек в оркестре. Никогда не опаздывала, никогда не пропускала репетиции или концерты. Усердно работала, не поддавалась собственным настроениям. Через какое-то время дикое напряжение первых лет ослабло, и у меня появились пять свободных минут, чтобы без памяти влюбиться в одного удивительного саксофониста, Нельсона Форджа, который верил в свободу самовыражения. Он показал мне, как получать удовольствие от моей скрипки, играя самую разную музыку. Мы гастролировали по Европе, он таскал меня в разные кабаки и пабы, где скрипачи и саксофонисты выделывали чудеса на своих инструментах. Их музыка так отличалась от того, к чему я привыкла… Все это было так чудесно, так романтично. Мое первое путешествие в Европу. Мой первый роман…
Скотти не понравились мечтательные нотки в ее голосе, когда она заговорила об этом саксофонисте. Совсем не понравились.
— И что же случилось потом? — спросил он, не вполне уверенный в том, что хочет услышать ответ.
— Мы вернулись домой. Мои пять минут истекли. Гастроли закончились. Европа осталась далеко. Я пыталась остаться с ним. Честно пыталась. Но мы оба были заняты почти каждый вечер. У меня начало болеть запястье… Наступил сентябрь, а наш сезон длился обычно с октября по май. До августа, если включить сюда концерты на стадионах. Я не могла… Я стала для него огромным разочарованием. — Последовал короткий хриплый смешок. — Я играла, превозмогая боль в запястье, пока это было возможно. И довела себя до того, что малейшее движение руки причиняло дикую боль. — Тяжелее всего было сказать Скотти о том, что она не смогла удовлетворить мужчину, которого любила. Но ему необходимо было это знать. Августа набрала в легкие побольше воздуху. — Я… я не смогла сделать его счастливым, не смогла удовлетворить его… я не смогла… В общем, однажды я застала его с другой женщиной.
Августа замолчала, ожидая, что знакомая боль вновь захлестнет ее. Но боли не было. Она вообще ничего не чувствовала. И тогда она осторожно перевела дух.
— Я даже не удивилась, — продолжала Августа. — Мне было очень больно, но я все понимала. Ведь это случилось не в первый раз, и Нельсон был не первым человеком, которого я разочаровала, и, как я скоро обнаружила, далеко не последним. Моя мать рыдала в то утро, когда мне сделали операцию. Я слышала это. Она рассказала доктору всю историю моей жизни и заплакала, когда он сказал, что, приложив усилия, я смогу когда-нибудь играть довольно хорошо.
