в лодках, кем бы они ни были.
— Как бы я хотел оказаться там! — не раз говорил я товарищу, и он со мной соглашался. Как жаль, что мы не подождали разбойников и не испробовали на них действие своих шестизарядных пистолетов! Последствия все равно не могли быть более серьезными.
Как жертвы кораблекрушения, которые всю ночь цепляются за обломки и ждут первых проблесков зари, так ждали утра и мы.
Наконец, оно наступило, но не принесло ничего обнадеживающего. Напротив, настроение наше ухудшилось. Ночью мы слышали крики выпи, резкие и скорбные, казалось, предвещающие нашу смерть. Утром, вместе с восходом солнца, которое, казалось, должно было вызвать прилив бодрости, появились стервятники — грифы и гарпии. Птицы-трупоеды заметили нас и, похоже, поняли, что мы скоро станем их жертвами!
Мы вновь принялись смотреть во все стороны поверх синты. При свете луны она казалась страшной и приносящей горе, но не стала веселей и под лучами солнца. Напротив: теперь мы ясно видели дикие заросли, которые тянутся до самых оснований гор, и лучше понимали безвыходность нашего положения.
Ближайшая суша находилась в нескольких милях от нас, хотя, если бы она была всего в нескольких сотнях метров, все равно добраться до нее было бы так же невозможно.
Но надежда еще не покинула нас, как бывает со всеми, даже на смертном одре. Мы стали громко кричать, звали на помощь и время от времени стреляли из пистолетов, подавая сигналы бедствия. Выстрелы могли услышать, но вряд ли кто-нибудь смог бы понять их значение. Скорее всего их приняли бы за охотничьи залпы, которые поднимают суматоху среди многочисленных птиц, населяющих озера. Но мы продолжали стрелять, пока не истратили все патроны, и кричали до хрипоты. Но ни то, ни другое не принесло никакого ответа.
Как последнее средство, мы привязали к шесту, который оказался в каноэ, носовой платок, и прикрепили шест к поперечине лодки. Больше мы ничего не могли сделать — только ждать.
Все это время индеец ничем нам не помогал и, казалось, вообще не интересовался нашими действиями. Вероятно, считал их напрасными и с характерным для его народа фатализмом просто ждал конца. Какова бы ни была причина, он сидел молча и покорно. Настоящее воплощение отчаяния — самый подходящий спутник для смерти…
Криттенден наконец понял всю безвыходность нашего положения. Мы были обречены, никто не придет нам на помощь, и мы должны отказаться от всяческих надежд.
Так сидели мы, думая о смерти — медленной, мучительной. Мы почти не разговаривали. Все необходимое было уже сказано, и мы понимали друг друга без слов. Мы не видели ничего живого, кроме зловещих птиц над головой, и ничего не слышали, кроме их криков, предвещающих несчастье. А потом наступила еще одна, еще более тяжелая ночь. Мы слушали далекие ухающие крики совы, пронзительные возгласы болотного журавля и печальные вопли козодоя. Такой концерт аккомпанировал нашему подавленному настроению.
И однако на второе утро, когда мы снова увидели снежные вершины двух огромных гор, порозовевшие от лучей восходящего солнца, мы вновь ощутили надежду, вернее, желание жить.
Приободрившись, мы снова принялись кричать. Кричали мы по очереди, изо всех сил и с таким отчаянием, что в смысле крика нельзя было ошибиться. А в перерывах внимательно прислушивались.
И вдруг услышали человеческий голос — крик — ответный призыв! Слава небу и милостивому Богу!
Никакое перо не в силах описать, никакие слова не могут передать, какую радость ощутили мы, услышав этот крик. Всё равно что объявление: «Помилован!», которое слышит осужденный, стоя у подножия виселицы.
Крик, такой сладкий для нашего слуха, повторился. Мы ответили. Потом послышался хор из нескольких голосов, и один из них наш лодочник узнал. Теперь и он очнулся от своей апатии и стал самим собой.
— Хвала деве Марии! Слава доброй святой Мерседес! — воскликнул он и радостно замахал руками. — Слышите, caballeros? Это кричит дон Тито!
И действительно, это был дон Тито. Появился он здесь, конечно, не случайно. Вряд ли стоит объяснять, откуда он узнал, что мы заблудились. Просто наш лодочник вовремя не вернулся. Достойный алькальд заподозрил неладное и послал сына, к этому времени вернувшегося домой, в Сан-Исидро. Там от друга отца тот узнал, что мы не обратились за приготовленными для нас лошадьми. Когда юноша вернулся с этим известием на чинампы, там сразу сообразили, что с нами произошло. Сильная буря, разразившаяся сразу после нашего отплытия, заставила дона Тито предположить, что нас подстерегли bandoleros. Поэтому, собрав два десятка человек с лодками и возглавив их, достойный алькальд отправился на поиски. Он знал, каким маршрутом мы должны были следовать, и обнаружил наш канал закрытым. Но, к счастью, мы были всего в нескольких сотнях ярдов от открытой воды, и чинамперос своими широкими ножами, похожими на косы и предназначенными для разрезания синты, вскоре прорубили проход для нашего каноэ и освободили нас.
Буря причинила ущерб и чинампам. Некоторые оторвались от основания и теперь плавали в воде. И, кроме того, дона Тито посетили настоящие грабители с большой дороги. Как я и предполагал, бандиты направились прямо к чинампе алькальда, но нашли ее брошенной, а кухню — опустевшей. Предвидя возможные последствия, алькальд еще до того, как они высадились, воспользовался средствами спасения, о которых говорил мне, скрылся в синте и вернулся только после того, как чужаки удалились. Разбойники уплыли вскоре после окончания бури, которая и им принесла немало вреда. Разочарованные тем, что не добрались до меня с товарищем, они все же не тронули обитателей чинамп.
Все это мы узнали от дона Тито во время освобождения из болотной тюрьмы. На чинампы мы с ним не вернулись. Он предложил сразу отвезти нас в город в лодке по большому каналу, но мы не без оснований отклонили это предложение. Бандиты могут все еще находиться в Тлалхуаке, а наши револьверы пусты, и нам нечем их зарядить. Нам еще повезло, что мы вообще прихватили с собой оружие. Поддельный рыбак видел у нас пистолеты, и этому мы, вероятно, обязаны своей
