Я уточнил:
– Тогда всем членам Политбюро было далеко за семьдесят?
– Точно, – сказал он, – а Горбачеву всего пятьдесят с чем-то. Кажется, пятьдесят три! Он представлял не какой-либо значимый регион, а простое сельскохозяйственное Ставрополье, за что его и называли «овечьим королем» высокомерные руководители регионов, где развивалось тяжелое машиностроение, строились атомные ледоколы и могучие крейсеры, самолеты, как военные, так гражданские, а также космическая отрасль…
Ингрид пробормотала нехотя:
– Я была совсем маленькой, но потом спрашивала у отца, почему поставили главой СССР такого ничего не значащего человека, даже ничтожнейшего…
Стельмах спросил с интересом:
– И что ответил?
– Вздохнул и развел руками.
Он сказал, морщась, как от застарелой зубной боли:
– Сейчас стараются не вспоминать тот позор, который был виден всем, но даже Запад смолчал в интересах дела, так как это были первые выборы в СССР президента страны!.. А по стране был горький смех, пошли анекдоты. Суть в том, что на первых выборах президента… демократических выборах!.. предлагалась только одна кандидатура!.. Горбачев. Ни одного другого кандидата. Даже самого провального. Потому что понимали, даже если поймать бродячего пса и выдвинуть его в президенты, то вся страна проголосует за него, а не за Горбачева.
– Стыдно, – пробормотала Ингрид.
– Это было стыдно нам, но не Западу, – сказал он. – Как там говорят: да, это сукин сын, но это наш сукин сын. И вот прошли выборы без выборов, когда президента выбирали из одного человека!.. Нигде в мире не было такой комедии, но Запад молчал, так как Горбачев рушил Россию и коммунистический строй, а это и было для Запада и США главным. И потом, несмотря на его полнейшее ничтожество, его приняли в западном мире как героя, ему надавали премий, грантов, пачки денег и все-все, что полагается в таких случаях в стране капитализма, где материальные блага выше всего на свете, плюс даже Нобелевскую премию!
Мы молчали, ошарашенные не сколько новостью, многое уже знаем, но когда вот так концентрированно, это по мозгам бьет.
– Все верно, – проговорил я. – Нужно было поставить на высший пост человека, которого не жалко. Пусть в него бросают камни, плюют и проклинают. А с его ай-кью, что меньше размера его ботинка, и не понять даже, зачем его выдвинули.
Стельмах уже давно вертел в руках пустую чашку, наконец со вздохом опустил ее на столешницу.
– Все, нужно идти работать. Человек живет до тех пор, пока трудится. И вообще он только тогда человек. Отдыхать любое животное может.
Мы с Ингрид поднялись, когда он встал, я не выдержал, поинтересовался:
– А почему не обнародовать правду? Пусть люди знают, что это была не победа США, а наше собственное решение.
Он поморщился.
– В наших руководителях все еще сидит заскорузлый советский альтруизм. Даже сейчас. Как и тогда, выслушивая оскорбления, что все республики кормят и поят Россию, наши деликатно и себе во вред помалкивали, чтобы не обидеть правдой. Так и сейчас все еще относятся слишком по-отечески к тем, кто продолжает бросаться грязью. Дескать, малые еще, неразумные, что они понимают, потом им же стыдно будет, а мы великая нация, стерпим.
– Дурость, – сказала Ингрид воспламененно.
Он грустно улыбнулся.
– Они в самом деле малые и неразумные. Практически ни одной республики не существовало раньше. Сперва это были территории Российской империи, потом вошли в состав Советского Союза. И лишь когда в КГБ было принято решение выйти из Советского Союза, эти дотационные земли получили самостоятельность. Но чтобы ею научиться пользоваться, недостаточно даже десятка лет… Пока что у них у всех синдром детства, когда родители им всегда должны! И вообще весь мир должен помогать.
Ингрид сказала сердито:
– Это не снимает с них ответственности!
Он кивнул и пошел с веранды в дом. Мы наблюдали через окно, как он там пошел на второй этаж, хватаясь за перила и помогая себе подниматься по ступенькам, но все же двигается достаточно быстро, есть еще порох в пороховницах.
– Пойдем, – сказал я, – наша ниша – гостевой домик. Пока дойдем – есть захочешь, я тебя знаю.
Мои мозги работают в турборежиме, даже когда удается отсечь лавину эсэмэсок, телефонных разговоров, картинок со спутников, что рвется из инета. Все это старается помочь, подсказать, но, блин, слишком уж назойливо, не понимает, почему раньше требовал поднатужиться, выдать еще информации хоть каплю, а сейчас отбиваюсь…
Задействовав несколько сотен тысяч мощных компьютеров, я за несколько минут поставил около сотни экспериментов, создавая компьютерные модели с исправленными генами по методу CRISPR, выбрал десяток наиболее перспективных, когда существа получились достаточно жизнеспособными и пригодными к воспроизведению, дал им возможность эволюционировать в ускоренном режиме.
Из этого десятка семерых остановил, получаются химеры, но в одном случае результат получился наконец-то ожидаемым…
Я запустил процесс эволюции еще быстрее, и тут со стороны кухни прозвенел противный человеческий голос, хуже того, женский:
– Ты чего там застыл, как муха на морозе?
– Работаю, – ответил я.
– Над чем?
Я ответил сердито:
– А поймешь?
– А-а, – сказала она и встала в красивой позе в дверном проеме, – удаленный доступ к своим мышкам?.. И что они говорят?
– Просят ускорить работы над бессмертием.
– Ого!
– А ты думала?.. Сперва сделаем бессмертными мышек, а уже потом начнем осторожненько переносить… применять полученные наработки к человеку. Но надо торопиться, мышиный век – два года.
Она сказала саркастически:
– Понятно, ради мышей чего не сделаешь?..
– Вот-вот. Чего хотела?
– Пройтись по саду.
Я буркнул:
– Кто-то мешает?
– Могут подумать, – сказала она, – что мы поссорились. Пойдем вместе. Если сегодня-завтра примешь какое-то решение, то сразу же улетим обратно. Я в Управление, ты к мышам.
Я вздохнул, поднялся, но все еще вырезал там в своей лаборатории участки кода и заменял другими блоками, чувствуя странную такую раздвоенность, когда я работаю там и одновременно общаюсь с женщиной здесь.
Глава 12
Грегор уже в саду, оставив Стельмаха на Терезу, мощным секатором ровняет живую изгородь, оглянулся, на лице проступила сдержанная улыбка.
– Что-то вы какие-то… обеспокоенные, ребята.
Я кивнул на Ингрид.
– Да вот она в ужасе.
– Что случилось?
– Насмотрелась фильмов, – пояснил я, – что у вас тех, кто слишком много знает, обязательно убивают. Потому у вас одни силовики, а ученых нет. И меня убьете обязательно. А она добрая, хоть и не показывает, а то и ее убьют. Добрым у вас нельзя, добрые все предатели.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
