Читаем без скачивания Призрачный Странник - Барбара Хэмбли

— Тем не менее, — повторил Спок, — в большинстве подобных случаев, как в вашем мире, так и в моём, психокинетические эффекты связаны с человеком, обычно с юношей или девушкой, или с кем-то ещё, испытывающим глубокое душевное волнение.

Их глаза встретились.

После долгой паузы Маккой сказал:

— Что с ней творится, Спок? И с Джимом? Глядя на них в комнате отдыха сегодня вечером…

— В мои обязанности не входит, — ответил Спок, — расследование или обсуждение романтических увлечений капитана.

— Чёрт возьми, Спок, ты не хуже меня знаешь, что это не просто романтическое увлечение! У Джима чертовски серьёзные намерения в отношении этой женщины…

— Полагаю, доктор, вы лучше разбираетесь в подобных вопросах, чем я, — сухо сказал вулканец. — Но, на мой взгляд, доктор Гордон пребывает в состоянии сильного эмоционального смятения, начиная с того дня, когда она спускалась на поверхность Пигмиса; до этого момента и тем более до появления доктора Гордон на корабле никаких проявлений полтергейста зафиксировано не было. Можно предположить…

С резким свистом ожил интерком на столе. Маккой дотянулся до аппарата и шлёпнул по кнопке.

— Маккой на связи.

Ему ответил голос Ухуры, задыхающийся и дрожащий:

— Доктор, я в комнате Хелен, в каюте для гостей. Вы можете прийти сюда немедленно?

Глава 9

Они с Джимом прогуливались по обзорному залу двенадцатой палубы. Стоял поздний час, конец второй вахты; а перед этим они были в его каюте, и, разомлев после любви, он говорил ей о своём корабле, а она спросила: «Ты покажешь мне его?» — «Что, прямо сейчас?» — рассмеялся он, и, погружаясь в глубокий блаженный сон, Хелен ещё осязала прикосновение его губ к её обнажённому плечу, ещё улыбалась, вспоминая, как падала ему на глаза прядь взлохмаченных светлых волос. Но в его взгляде она прочла радость.

Обзорный зал, как и все кормовые отсеки пилона, представлял из себя длинное, узкое помещение с аварийным выходом в одном конце и с турболифтом в другом; посреди зала тянулся двойной ряд кресел и стоял пищевой синтезатор, запрограммированный на создание самых популярных сладостей. В это время смены здесь было пусто, и при наполовину погашенных лампах звёзды снаружи казались совсем близкими.

Подойдя вплотную к тяжёлому броневому стеклу, закрывавшему окна, Хелен могла бы увидеть нижнюю поверхность главного корпуса, парящего над головой подобно невесомому парашюту из бледно-серого родия, и удлинённую сигарообразную гондолу инженерного корпуса, вытянутого внизу. Но там, под гондолой, зияла бесконечность — бесконечность в буквальном смысле слова, непроглядно-чёрная бездна, глубокая вне пределов самого понятия глубины. И звёзды в этой бездне, ужасающе далёкие, не мерцали и не искрились, но горели холодным мертвенным светом, в котором тёмные массивные гондолы варп-двигателей и тонкие пилоны казались пугающе хрупкими.

И наверху сияли огоньки, рассыпанные по серебристой поверхности корпуса, крошечные светлые точки, напоминающие о живом тепле, что бросало вызов энтропии и бесконечности, о неразделённой радости человеческого бытия, способной на краткий миг возобладать над этой всепоглощающей тьмой.

Всего лишь во второй раз в жизни она оказалась на борту космического судна. Пассажирский лайнер, унесший её из родных куполов марсианской колонии в университет на Дельте Лебедя, не имел обзорных иллюминаторов. Она с интересом заметила, что, несмотря на работу систем жизнеобеспечения, в обзорных залах пилона — и в Историческом отделе, который размещался в одном из таких залов, — было ощутимо прохладнее, чем во внутренних отсеках корабля. Стена, отделявшая их от вечности, была ледяной на ощупь.

Она взглянула в лицо Джиму; в эту минуту все мечты отражались в его глазах так же ясно, как звёздный свет.

— Этот простор, эта свобода — вот что тебе нужно, да? — тихо сказала она. — Не сам корабль, но то, куда корабль летит.

Он долго размышлял, прежде чем ответить. Было нечто в интимном полумраке этого пустого зала, при всей его длине и гулкости, что напоминало о тёплом уюте комнаты, которую они только что покинули. Как будто они всё ещё лежали, прижавшись друг к другу, как два зверя в подземном логове. Хелен и подумать не могла, что когда-нибудь, с кем-нибудь сможет говорить вот так открыто — спрашивать о самых сокровенных «почему», допытываться о тайных пружинах души, в существовании которых мало кто признается даже самому себе…

Но отчего-то с Джимом это было легко.

Медленно, как бы с трудом облекая мысли в слова, он проговорил:

— Я… я, правда, не знаю. Не свобода, не совсем. Если бы я хотел свободы, то, наверное, стал бы одним из вольных торговцев, что носятся с планеты на планету… Видит бог, тому, кто ищет свободы, не стоит идти за ней в Звёздный Флот. И не власть, это уж точно. Можно считать, что у меня есть абсолютная власть над четырьмя сотнями людей, но если вдуматься, это не так уж много. Это… такое, чему нет названия… будто слова для него забыты. Стремление…

Он покачал головой, светлые брови сдвинулись над переносицей прямого точёного носа.

— Я привык думать, что я просто сумасшедший, — тихо продолжал он, говоря словно сам с собой. Говоря так, подумала Хелен, как он давно ни с кем не говорил — может быть, никогда. — Просто идти туда, увидеть эти места… побывать там, где никто не бывал даже в мечтах — по крайней мере, никто из тех, о ком я знал или слышал.

Его рука чуть крепче сжала её талию, сильная, как сталь; но сейчас не желание таилось в этом объятии — желание было утолено — а лишь благодарность за то, что она была рядом. И ей показалось, что, при всей его лёгкости в отношениях с женщинами, этот человек большую часть жизни провёл в таком же одиночестве, что и нелюдимый мистер Спок.

— Это звучит так глупо, когда говоришь вслух, — сказал он немного погодя. — Но когда оно в душе, когда взывает к тебе…

— Тебя тянет вдаль, — тихо сказала Хелен, имея в виду это безымянное стремление. — Меня — вглубь. Увидеть связь между вещами, узнать, как они соответствуют друг другу и что происходит внутри. Это тоже звучит глупо — сказать, что я потратила жизнь на изучение того, как всё работает, но… это так. Я не могла иначе. Но, хоть убей, я не могу объяснить — почему.

— Если бы мы могли объяснить, почему, — ответил он с печальной полуулыбкой, — мы бы отговорили себя от этого и остались бы в проигрыше.

Он привлёк её к себе, и они поцеловались, без жадности и страсти, просто делясь удовольствием и взаимным теплом; и если раньше Хелен думала, что капитан «Энтерпрайза» — подходящий мужчина для короткого сумасбродного романа, то сейчас она поймала себя на мысли, что Джим Кирк — тот человек, с которым она хотела бы провести ещё много, много времени…

Она беспокойно заворочалась во сне, пытаясь выплыть наружу из клейкой темноты наваждения.

Что-то было не так.

Её рука вслепую скользнула по кнопке ночника — тот был включён, как и маленький экран для чтения возле кровати, и двести пятнадцатая страница романа о загадочном убийстве под названием «Его последняя рубашка» всё ещё светилась в темноте жёлтыми буквами.

Но не было сил проснуться.

Она снова соскользнула в глубину — на сей раз в глубину кошмара.

И этот кошмар становился до ужаса знакомым — страшный сон о руках Джима, обнимающих её, о губах Джима, сминающих её губы, жестоко, грубо и отчуждённо; сон о её сомнениях и разбитых надеждах. Мысль о том, что ею овладело совершенно чуждое существо, наполняла её таким страхом, какого она никогда прежде не испытывала. Но это же Джим! — отчаянно твердила она самой себе.

Но, заглядывая ему в глаза, она понимала, что это не Джим.

Она не знала, кто это.

Или — что это.

Потом она снова очутилась в своей постели — или, может, это была постель Джима, во сне она не могла сказать точно. Во сне, в тусклом сиянии ночника, она видела только, что кто-то лежит рядом, видела неясные очертания тела под смятым одеялом, слабый отблеск света на золотистых волосах…

Охваченная ужасом, она изо всех сил желала проснуться, прежде чем он обратит к ней лицо, которое не было лицом Джима, вообще не было человеческим лицом. Она пыталась вырваться из этого сна, пыталась набрать в грудь воздуха, чтобы закричать и разбудить себя, но воздуха всё не было…

Дайте мне проснуться! Дайте проснуться, прежде чем он повернётся ко мне…

Одеяло медленно шевельнулось.

Она наконец разлепила веки.

Но по-прежнему не могла дышать.

В голове пульсировала боль. В комнате — в её комнате, а не в каюте Джима, где она побывала во сне, — было почти темно, если не считать света ночника и оранжевого мерцания экрана. Она попыталась вдохнуть, но не смогла — лёгкие судорожно сжимались, в носу щипало от странного, металлического запаха. Её охватил страх, панический страх, что это всё ещё может быть сном…