Читаем без скачивания Призрачный Странник - Барбара Хэмбли

Спок онемел, шокированный не меньше, чем если бы Кирк в общем разговоре мимоходом упомянул подробности его интимной жизни, и на мгновение сам поразился тому, что это небрежное злоупотребление доверием причинило ему такую глубокую боль.

Но он напомнил себе, что этот человек — капитан и в данный момент пребывает в состоянии значительного стресса. Он сухо ответил:

— Действительно, можно создать что-то вроде поля ускорения протонов. Но я куда больше предпочёл бы попробовать пообщаться с чужаком прежде, чем решительно уничтожать его.

— Нет, — снова запротестовал Кирк. — Это может быть опасно… возможно, смертельно.

И когда Спок непонимающе взглянул на него, он продолжил уже спокойнее:

— Это бестелесный разум, Спок; биоэлектрическая тень. Оно может… захватить любого, кто подойдёт к нему достаточно близко. Если вы, или вы, доктор, — он развернулся на месте, и глаза его блеснули внезапной, жгучей настойчивостью, — или любой из экипажа услышит, или увидит, или… почувствует любой признак, любое проявление этого… этого полтергейста — убегайте немедленно. Риск слишком велик, особенно для вас, Спок.

— Конечно, — Спок по-прежнему стоял у рабочего стола; его длинные пальцы праздно скользили по индикаторам баллона, прямые тёмные ресницы опустились, скрывая глаза. На стене за ним светящиеся шкалы на мониторе наблюдения показывали, что жизненные показатели доктора Гордон постепенно изменяются, мало-помалу возвращаясь к нормальным по мере того, как её кровь очищалась от ядов. Его вулканский слух смутно различил доносящиеся из коридора голоса сестры Чепэл и лейтенанта Ухуры, вполголоса обменивающихся репликами, — и потом удаляющийся перестук каблуков Чепэл, когда она направилась в лабораторию, и мягкое шарканье марокканских кожаных туфель Ухуры, затихающее в другом конце коридора. Он повернулся к капитану; в нём нарастало тревожное ощущение неправильности, какого-то несоответствия.

— И всё же мне кажется любопытным, — проговорил он, — что когда мистер ДеСаль проверил баллон на отпечатки пальцев, они оказались тщательно стёрты. Это указывает на то, что наш чужак обладает весьма изощрённым умом — если только чужак и предполагаемый убийца действительно одно и тоже существо.

Дойдя до двери своей комнаты, лейтенант Ухура замедлила шаги. Два или три раза, направляясь в каюту Хелен, или обратно, или в комнату отдыха в конце второй вахты, когда коридоры были почти пусты, она снова испытала тот необъяснимый страх, что напал на неё в ту ночь перед отлётом с Пигмиса, зловещее чувство, что кто-то смотрит на неё и хочет позвать по имени. Она никому не говорила об этом, зная, что корабль и так полнится слухами, но кое-что из услышанного в комнате отдыха обеспокоило её сильнее, чем она сама себе признавалась.

И теперь — вот это.

Оно начало убивать, как сказал капитан. Она задавалась вопросом: было ли то, что она почувствовала в первую ночь, лишь игрой воображения или же она действительно подверглась куда большей опасности, чем думала сперва.

Оно мне приснилось, вспомнила она, торопясь к своей двери, — это было прямо перед пробуждением, мне снился холод и кто-то звал меня…

Но зачем ему было звать её, если её пробуждение могло спасти Хелен?

Она тряхнула головой. Кажется, она наслушалась историй о привидениях, которые Райли рассказывал в комнате отдыха. Вот ей и померещился во сне тот глухой удар, который, по смутному ощущению, и разбудил её.

Но это было не так. Дверь скользнула в сторону; неделю назад Ухура просто прошла бы к кровати и легла спать, но беспокойство последних дней заставило её включить свет, ещё стоя на пороге.

И её сразу же бросилось в глаза, что маленькая статуэтка из марсианской бронзы, обычно стоявшая на крошечном металлическом комоде стандартного флотского образца, лежит на полу в углу. Должно быть, звук её падения и разбудил Ухуру как раз вовремя, чтобы увидеть мигающий сигнал вызова от Хелен.

В коридоре за её спиной начали вспыхивать золотисто-оранжевые огни жёлтой тревоги. Замигала и тревожная лампочка на панели интеркома в её каюте, и, хотя Ухура практически дословно знала, что её предстоит услышать, она дотянулась до кнопки и включила канал всеобщего оповещения. При объявлении жёлтой тревоги полагалось первым делом включить связь и узнать, в чём проблема, — это была не авария или боевая тревога, мгновенно поднимающая всех с постелей, но определённо нечто такое, о чём следовало знать тем, кто не спит.

Как она и ожидала, голос лейтенанта Махейз, её ночной сменщицы, сообщал:

— …на борту. Соблюдайте все меры предосторожности; не ходите по кораблю в одиночку.

Ухура против воли улыбнулась, вспоминая, как в комнате отдыха Махейз беспардонно передразнивала стандартные оповещения о том, что надо соблюдать осторожность и ни при каких обстоятельствах не оставаться в одиночестве.

— Тревога вторжения — подтверждено присутствие инопланетного существа на борту. Соблюдайте…

Она отняла руку от переключателя и оглянулась на бронзовую статуэтку, лежащую на полу. С опаской, почти боясь прикоснуться к ней, связистка подошла и подняла статуэтку, потом взглянула на комод, где та стояла раньше. Ухура была предельно аккуратна — прожив три года в каюте размером три на пять метров, поневоле научишься аккуратности — но здесь было не так уж много мест, где можно держать мелкие вещи, и одним из них была крышка комода. Несколько флакончиков с духами — в их стеклянной глубине загорались и угасали жёлтые отблески тревожных огней; шкатулка с украшениями; в маленькой коробке — диск с любимым фильмом; электронный блокнот и стилос… Среди всей этой мелочи чётко выделялось пустое место, которое занимала раньше марсианская статуэтка. Она стояла примерно в десяти дюймах от ближайшего края комода.

Она никак не могла упасть сама по себе.

Глава 10

Вернувшись в каюту капитана Голодных, Ярблис Гешкеррот медленно опустился на неприятно жёсткую койку и уронил голову на руки. «Свою» голову, язвительно подумал он, на «свои» руки — и вытянул руки перед собой, чтобы взглянуть на них. Маленькие, белые и слабые, такие хрупкие, что он мог бы раздавить их клювом — если бы только у него был клюв.

И всё же такими маленькими изнеженными культяпками Голодные делали машины, а те машины делали другие машины, которые, в свой черёд, создали это чудовищное творение, этот наполовину живой город, этого железного баргампа, что нёс их всех в своём стерильном чреве сквозь кричаще-чёрное пустое ничто, которое они называли Космосом.

Одиночество пожирало его, словно рак. Он не знал, сколько ещё сможет выдержать.

Дольше, чем капитан Голодных, человек по имени Кирк, подумал он с неожиданной, безысходной злобой. По крайней мере, дольше, чем он.

Ещё в деревне, коснувшись его разума, он почувствовал силу предводителя чужаков. Но он никогда бы не подумал, что этому человеку хватит сил, чтобы собрать свою душу и дать ей форму. Но это не могло продлиться долго. А сколько всё это длится, он и сам едва мог вспомнить.

Милая Рея, взмолился он в отчаянии, дай мне сил выдержать это… дай мне довести всё до конца.

Но Рея — сладость жизни, что наполняла каждое дерево, каждый родник, каждую поляну и чащу, среди которых он вырос, живая душа, чьё имя и суть он хранил глубоко в сердце, — была далеко отсюда. Имея в своём распоряжении мозг этого Джеймса Кирка, получив возможность читать его воспоминания так же просто, как он читал воспоминания своих сородичей через Сеть Сознания, он в некотором смысле знал, как далеко была планета, Мать-Душа, вскормившая его в своих объятиях, — хотя его разум едва мог вместить это знание.

Дальше, чем мог бы уйти пигмин, если бы он начал путь на заре мира и шёл через все века, прожитые его предками, до нынешнего дня… но и тогда он не смог бы дойти сюда, ибо здесь не было ни земли, ни камня, ни воды. Ни Реи, ни семьи, ни Сети Сознания, ни любви. Только небытие, и холодный металл чужого корабля, и маниакальная точность измерений, которыми окружили себя Голодные, ибо они не способны мыслить иначе, чем в сантиметрах, микронах, секундах, годах…

Как легко проникают и укореняются эти понятия — сначала в языке, потом в восприятии, потом в самой глубине разума и сердца.

Неудивительно, что они все стали жадными. Они решили, что, зная количество и меру всех вещей, они могут поделить их — столько-то мне, столько-то моему сородичу… разве что они не думают о других как о своих сородичах. Только как о «них».

Неудивительно, что они стали Голодными — одержимыми голодом, который никогда не будет утолён, сколько бы они ни имели.

И всё это зло, всё это безумие, вся эта скупая жадность, что он прочёл в их снах, в их разумах, в их воспоминаниях — жадность, которую они даже не считали недостатком, ибо для них она, кажется, была естественного и правильного порядка вещей; жадность, которая теперь распространится среди пигминов и, нарядившись в одежды добра, обратит его народ ко злу, — всё произрастало отсюда.