– Не смотри на него, – выдохнул Илияш в самое ухо Станко. – Стой на месте.
– Премногие скорби и не утолимы… Премногие беды в моем чертоге… Почтите, господа… Почтите честью… – призрак перестал стонать, теперь он, казалось, приглашал – рука его поднялась в широком приветственном жесте, и Станко разглядел на его боку черную дыру от удара мечом и пустые ножны на перевязи.
– Добрые господа… Не почтите за труд… Ясные перлы, чистое злато… – из рукава призрака выпали и утонули в трясине несколько драгоценных камней и слиток золота. – Премногие скорби в моем чертоге… Войдите… Войдите… Почтите честью…
И призрак стал раскланиваться.
Он раскланивался долго, старательно, с некой неуклюжей грацией, с приседаниями и прыжками, от которых глухо чавкало болото. Он прижимал руку к сердцу – или к тому месту, где должно быть сердце. Наконец, он обеими руками взялся за поля своей роскошной шляпы и в глубоком поклоне стянул ее с плеч вместе с головой.
Станко потерял над собой власть. Не видя и не соображая ничего, влекомый одним-единственным желанием – бежать, он рванулся прочь.
– Стоя-ать!
Призрак продолжал раскланиваться, пока на гати кипела борьба. Илияш стал втрое, вчетверо сильнее; он сдавил Станко горло, у того помутилось в глазах, он ослабел – и был плашмя брошен на гать, лицом в тину, и, ухитрившись повернуть голову, видел, как призрак, не переставая кланяться и приседать, подходит ближе, ближе, вплотную, как его страшное лицо сливается с бледным лицом упавшего на колени Илияша, как потом отделяется – с другой стороны, и, пройдя сквозь путников, как нож сквозь пену, удаляется, бормоча непонятные жалобы, невнятные просьбы…
Илияш, оказывается, вовсе не стоял на коленях. Он стоял, по колени уйдя в трясину, и продолжал медленно, медленно погружаться.
– Илияш… – прошептал Станко.
– Тяни, – отозвался тот сквозь зубы.
Утром они вышли на твердую землю, и Станко сразу же лег, окунувшись лицом в небольшое озерцо. Ему вдруг стало все равно, жив князь или умер, взойдет солнце или не взойдет никогда – лишь бы никто не мешал, лишь бы лежать и лежать так вечно, изредка хватая ртом воздух…
Илияш тяжело опустился рядом.
– Ну, все, дружок, – в голосе его не было обычных насмешливых ноток, это был голос смертельно усталого человека. – Ты многое видел… Ты многое понял… Теперь подумай. «Жадные пасти» людей жрали-пожрали… Люди сами друг друга резали, как свиней на бойне, в крови купались… Этот, что на болоте, тоже проклят за что-то, нет ему покоя, и не будет, верно… А теперь еще ты убивать идешь.
Илияш выжидательно замолчал. Станко поднял голову; по щекам стекали грязные потеки воды.
– Это как же понимать? – поинтересовался он медленно. – По-твоему, зарезать невинного человека, ребенка или женщину, и убить князя Лиго – это одно и то же?!
Илияш вздохнул:
– Видишь ли… Тот, кто убивает, всегда убежден, что поступок его оправдан и свят.
Станко вытер лицо и поднялся. Илияш остался сидеть и смотрел на него снизу вверх.
– Вот как ты заговорил, – процедил Станко, пытаясь стряхнуть и боль, и слабость, и безразличное оцепенение. – Вот как… Да если не убить убийцу, он же обязательно снова кого-то убьет!
– Да, – отозвался Илияш устало.
– А если война… Если на тебя – с мечом, то ты что же… с колокольчиком?!
– Да, – снова повторил Илияш. – Но причем здесь ты и при чем здесь князь? Он тебе лично ничего не сделал, он тебя не трогал, он вообще о тебе… ничего и не знает…
– Сдался ты, – горько сказал Станко. – Сдался… У тебя ведь тоже к князю счет, я знаю! Я вижу, как ты вздрагиваешь, когда я его поминаю… Тайна твоя, молчишь – и молчи… Но ты же сам хотел, чтобы я добрался до замка! Золото – золотом, но ты же хотел! А теперь… Не благородство какое-то фальшивое, а трусость в тебе говорит…
– Очень интересно, – проронил Илияш со вздохом, – кто из нас струсил сегодня ночью?
Станко осекся. Пробормотал зло:
– Я трушу, но я же делаю… Я же иду! Я же…
На него вдруг навалилось нестерпимое, неудержимое желание вернуться. Он увидел трактир; он увидел улыбающихся людей на улицах, Вилу, детишек на куче песка, огонь в печурке, пиво на столе, свежий хлеб… Добрые духи, только вы знаете, как в этот проклятый момент Станко хотелось вернуться!
– Я иду! – сказал он непривычным, слишком тонким и ломким голосом. – Я иду, и пусть он… дрожит… Я убью… Он…
Илияш печально покачал головой, и Станко взорвался:
– Он мерзавец! Ничтожная мразь! Жеребец поганый! Грязный похотливый козел! Кобель, кобель! Трус! Женщину обидеть… Это он мастак! А вот пусть встретится с мужчиной, блудливый вонючий кобель!
Он кричал, брызжа слюной, и Илияш отвернулся, и черный поток ругательств тек над его головой, над озером, над стенами камыша… Потом Станко выдохся, и в наступившей тишине Илияш проронил:
– Через шестнадцать с половиной лет некая женщина по имени Вила скажет то же самое своему сыну… Твоему сыну, Станко. И отправит его убивать отца… Тебя, Станко, если ты до той поры не сгниешь у князя в темнице.
Станко лишился дара речи. По поверхности озерца пронеслась стая водомерок.
Илияш поднял голову, и ни тени смеха не было в его широко раскрытых глазах.
– Вила, – сказал Станко, но не услышал своего голоса, – Вила, – повторил он громче, – Вила – моя жена! – наконец выкрикнул он, вкладывая в свои слова всю ярость, на которую был способен. – Я женюсь на ней, ясно?! Она любит меня, а я люблю ее!
– А если ты забудешь ее, а если ты встретишь другую… – начал было Илияш, но Станко перебил его, взревев:
– Она меня любит, любит, любит! А ты…
Он хотел придумать оскорбление пообиднее. На секунду стало тихо, и Илияш сказал с кривой усмешкой:
– Цена ее любви – две серебряных монетки. Две моих кровных, честно заработанных монетки.
Молчание длилось долго. Дунул ветер со стороны болота, принес опротивевший запах тины. Илияш наклонился над озерцом и неспешно, аккуратно принялся умываться.
– Ты… – прошептал Станко ему в затылок, – ты что такое сказал, а?
Илияш поднял голову, вытирая лицо:
– Я заплатил ей. Я купил ее для тебя. Я это сделал потому, что…
Самый свирепый бык не мог бы сравниться норовом с разъяренным Станко.
Илияш отбивался. Уворачиваясь из-под мощных, не особенно точных ударов, он выкрикивал Станко в лицо:
– Дурак! Дурак! Да я это сделал для тебя! Мне это надо?! Ради тебя, дурень! Да погоди ты!..
Станко сопел и напирал. На него накатило; он снова не видел ни неба, ни травы, он только напирал и наступал, и браконьер шлепнулся-таки в озеро, и Станко кинулся на него сверху – но холодная вода отрезвила его.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
