- Как это вернуть молодость?
- Ну, проглотил бы хирурга, он разобрался бы...
- Что это значит: проглотил хирурга? Теперь удивляется Граве:
- А у вас разве не умеют глотать хирургов? Все еще режут, кромсают, ранят больного человека, толстыми пальцами и инструментами копаются во внутренностях? Но это же так болезненно и так... негигиенично.
Хирургов глотают? Все надо учить заново.
Хирург-ису - искусственное существо. Стесняюсь назвать его машиной. Какая же это машина - с высшим образованием!
С виду он похож на металлическую змею - маленькая головка и длиннющий хвост. На головке глаза и
всякие манипуляторы, в хвосте главным образом блоки знаний, как и у Гилика. Кроме того, змеевидное тело меньше травмирует ткани. Проползать удобнее.
Сначала опрос, как в военном деле, точность требуется.
- Ису-хирург, изложи задание.
- Задание заключается в том, чтобы вернуть молодость объекту.
- Как будешь выполнять?
- Объект относится к тому типу сапиенсов, у которых периодизация жизни запрограммирована в железах и мозгу. Я должен посетить необходимые железы и нижний отдел мозга, чтобы переключить их с режима увядания на режим расцвета...
- Как ты будешь производить переключение?..
Здесь записи в моем блокноте обрываются. Я не хотел загромождать страницы названиями органов того сапиепса, все равно у людей они не совсем такие. Но, насколько я понял, у нас речь шла бы о гипоталамусе и гипофизе.
Наконец экзамен закончен. Подается команда:
- Приступаем к миллитации.
Миллитацию мне демонстрируют тут же. Змея-хирург заползает в емкий блестящий шкаф, зеркальный даже. Я уже видел такие шкафы, назвать их можно ратоматорами - расстановщиками атомов. Их применяют для копирования и размножения любых предметов, дубликаты пресловутых персиков копировали для меня, пока я лежал больной, нуждался в земной пище. Обычно ратоматоры двойные - кладешь персик-образчик в левое отделение, из правого вынимаешь точную копию. Здесь же слева был полномерный шкаф размером с будку для телефона-автомата, а справа ящик как бы для второго телефона. Змей заполз в будку, дверца за ним захлопнулась, и когда все, что надо, отмигало и отгудело, за дверцей ящика оказалась небольшая змейка, копия, но уменьшенная раз в десять, этакий блестящий браслет. И, подняв свою крошечную головку, она просвистела что-то осмысленное о гипофизе и гипоталамусе.
Миллитация - это и есть копировка с уменьшением.
После второго уменьшения браслет превращается в колечко, после третьего в сверкающую точку, после четвертого его, вообще не разглядишь. После пятого микроскопический хирург сам заползает в пилюлю и ее глотают, если болезнь желудочная или легочная, или вводят в уголок глаза, или в ухо, или в вену, если надо лечить сердце, или железы, или мозг, как в данном случае*.
- Вот какие машины делают на Чгедегде, - гордится Гилик. - Экстра-машины. Меня тоже сделали на Чгедегде.
- А зачем, - спрашиваю, - возиться, изготовлять бездушного хирурга? Нельзя ли просто миллитировать опытного врача? Я и сам не отказался бы сопровождать его в качестве корреспондента.
- Трудновато, - говорит Граве. - Мы, биологические сапиенсы, слишком сложны и чувствительны. Нам подай среду благоприятную, воздух, подходящую температуру, еду, питье. В чужой крови мы просто захлебнулись бы, отравились бы, лейкоциты нас съели бы. Микрокосмос подобен макрокосму. Там и тут сапиенсу нужен корабль с надежными непроницаемыми стенками, запасами пищи и воздуха, регенерацией, канализацией, системой жизнеобеспечения, да еще с веером манипуляторов снаружи. Главная трудность - не лечить, а хирурга обезопасить, ради безопасности врача целую ампулу вталкивать в тело.
- Жалко, - говорю. - Я уже настроился на путешествие внутрь. Значит, не получается?
Все еще злорадствую, когда узнаю, что местные сапиенсы не могут чего-то. Не таким уж младенцем чувствуешь себя.
- Бывали такие экспедиции, - говорит Граве.
И мне показывают документальный фильм. Назывался он "Экспедиция в палец".
Нежнотелых биосапиенсов уменьшали плавно, не рывками как хирургов-ису, поэтому внешний мир рос для них постепенно, как бы растягивался и наплывал на зрителя. Вот на экране громадный палец, розовый, с белыми дактилоскопическими узорами. Борозды все шире, вот они уже превратились в чешую. Очень похожи на чешую ороговевшие клетки, сразу видно, что мы многомудрые - прямые потомки ящериц. Острый нос микроракеты проникает в кровь. И кровь-то на кровь непохожа: студень с волокнами, красными тарелочками и амебовидными, лейкоцитами. Один из них заполняет экран; внутри струи, струи потоков, и узлы, и какие-то зерна. Наезжаем на зерно, видно, что это станок-автомат, целая автоматическая линия: цепь накручена на него, ниточки подаются, одни пристают, другие отчаливают отталкиваясь. Когда ниточки вырастают, вижу разную форму. Догадываюсь, что заплетенные косички - это ДНК, тоненькие извилистые - РНК, а клубочки - белки. И вижу, как белок прицеливается к другому. Прилип, примерился, словно ключ вставил в замок, искра... и разломал сложную молекулу. С уважением гляжу на свой собственный палец. И у меня такое же производство автомат-комбинат в каждой клетке.
- Бывали такие экспедиции, - говорит Граве. - Но вообще нам, органическим, миллитация дается трудно. В пластинке кремния превратил миллион атомов в тысячу, все равно это кремний. А у белка, у гемоглобина например, отними атом железа, это уже не гемоглобин. Так что ису-хирурги пока незаменимы при массовых операциях омоложения.
- Да, мы незаменимы, - гордится Гилик.
И опять в моем блокноте В - О, В - О: вопрос - ответ, вопрос - ответ. Невольно вспоминаешь пословицу про одного "любопытного", который столько вопросов задаст, что десять умных не ответят.
В. И всех вы можете омолаживать, Граве?
О. Как правило, можем. Конечно, у нас разные способы, в зависимости от физиологии сапиенса. Лучше всего удается то, о чем ты слышал, - выключение выключателя молодости.
В. (обязательный эгоистический вопрос). А меня?
О. Вероятно, и тебя. Пошлем хирурга, он разберется в твоей эндокринной системе, твоем мозгу...
В. И сколько раз удается омолаживать? До бесконечности?
О. Нет, не до бесконечности. Раз двадцать-тридцать получается, у разных рас по-разному, у самых счастливых - до ста раз. А есть и расы-неудачники, те, которые и раньше не ведали старости, росли, росли до самой смерти ("Как у нас крокодилы и удавы", - думаю). У этих, видимо, нет выключателя молодости, нечего и отключать. И у нас, человекоподобных ("это он-то человекоподобный скелет пятнистый!"), со временем получается сходно. При повторных омоложениях мы возвращаемся уже не в юность, а в позднюю зрелость - как бы в возраст около сорока. И все грузнеем, тяжелеем, становимся этакими борцами-тяжеловесами, тело таскаем пыхтя, как бы в гору ползем. Ползаем, пока сердце выдерживает.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
