И тем не менее этот дерзкий авантюрист, за которым шло почти пять сотен ветеранов перуанских и чилийских походов, мог причинить Писарро немало неприятностей. Союз Альмагро и Манко грозил серьезными неприятностями братьям Писарро. И Альмагро решил пойти на сговор с инкой. Однако план этот осуществить не удалось.
И не только потому, что Альмагро был скверным дипломатом. Суть дела заключалась в том, что Манко в одинаковой степени не доверял ни Писарро, ни Альмагро. Он знал, чего стоит слово бородатых дьяволов. Он понимал, что при первом же успехе Альмагро нанесет ему удар в спину: ведь и Альмагро, и Писарро – его лютые враги, враги вероломные и хитрые. И ни тот, ни другой не отдадут ему ни пяди тауантинсуйской земли, но охотно закопают его в эту землю.
Сразу же после того как переговоры были прерваны, Альмагро решил разделаться с Манко. Он выслал против инки отряд под командой лучшего своего военачальника Родриго Оргоньеса. Испанцам не удалось, однако, нанести инке внезапный удар из-за угла. Манко был начеку, он подготовился к встрече с врагом и хотя и потерпел поражение, но вывел булыную часть своего войска с поля боя. В одном из ущелий он созвал всех своих приближенных на совет и сказал им:
– Я счел за благо покинуть эти места и повести вас в горы. Суровые кручи защитят нас от врагов лучше, чем все силы, которыми я нынче располагаю. Там, в неприступных убежищах, мы будем избавлены от христиан, до нас не будет доноситься конское ржание и топот тяжелых копыт, а злые мечи испанцев не коснутся нашей плоти и не омоются нашей кровью. И оттуда не так уж далеко до Куско, и придет час, когда мы вновь выйдем на тропу войны. А пока что из наших убежищ мы будем наносить по врагу удар за ударом в ожидании, когда боги вновь вернут нам свою милость.
И Манко взял с собой множество всяческих сокровищ и кипы прекрасных шерстяных тканей и со всеми этими ценностями ушел в горы и там осел на долгие времена.
Случилось это в марте или апреле 1537 года.
Прав ли был Манко, покидая окрестности Куско и оставляя поле битвы?
Ведь как раз в апреле 1537 года завоеватели окончательно перессорились и у стен Куско завязалась ожесточенная борьба между братьями Писарро и Альмагро, борьба, которая на время ослабила испанских захватчиков.
Да, на первый взгляд кажется, что инка поступил опрометчиво, что он не должен был уходить в ущелья Вилькапампы, что как раз в тот миг, когда Писарро и Альмагро сцепились в жестокой схватке, тауантинсуйцам легче всего было нанести решительный удар бородатым дьяволам и сбросить их в море.
Но не надо забывать, что в 1537 году испанцы в Перу были неизмеримо сильнее, чем в дни Кахамалки.
В Трухильо, Кальяо, Сан-Мигель ежемесячно приходили из Панамы корабли, и по шатким сходням на перуанскую землю спускались, гремя железными доспехами, сотни ветеранов конкисты. На грязные пристани выгружали мешки с порохом и пулями, фальконеты, пушки, связки копий и алебард. Манко знал, что Писарро непрерывно получает из-за моря новые подкрепления. Манко понимал также, что Альмагро слабее Писарро и что Писарро, владея гаванями косты и получая все время подкрепления из-за моря, рано или поздно сломит хребет мятежному компаньону, после чего победители неминуемо обрушатся на тауантинсуйскую рать. В открытом же поле перевес всегда окажется на стороне испанской конницы и испанской артиллерии.
И если испанцы разгромят тауантинсуйское войско и уничтожат или захватят в плен его предводителей, то они без труда затопчут последние искры восстания.
Риск, спору нет, благородное дело, но рисковать, имея ничтожные шансы на выигрыш, и ставить при этом на карту будущее своей страны и своего народа – такую «роскошь» Манко позволить себе не мог.
За восемь веков до открытия Америки точно так же, как Манко, поступил доблестный испанский рыцарь Пелайо. Когда мавры вторглись в Испанию, он, потерпев поражение в открытом бою, увел свою дружину в астурийские горы. Астурийский пятачок оказался ядром независимого кастильского королевства, которое при дальних потомках Пелайо отвоевало у мавров всю Испанию.
Манко не знал испанской истории, но о Пелайо вспомнили многие спутники Писарро, когда они узнали, что инка увел свое войско в горы Вилькапампы.
Вилькапампа – равнина, где растет дерево вилька. Так с незапамятных пор называли междуречье Апуримака и Урубамбы, самых верхних притоков Амазонки. Только горцы, живущие на поднебесной высоте, могли назвать пампой – равниной – этот вздыбленный, перемятый и перекрученный лоскут перуанской земли.
Совсем недалеко, в сорока – пятидесяти милях к югу от Вилькапампы, лежала поверженная тауантинсуйская столица, но в Андах счет идет не на мили. Ведь только кондоры летают в Андах по прямым и кратчайшим линиям. Кондоры из Куско в Вилька-пампу могут долететь за час, у людей же этот путь отнимает порой несколько дней, порой неделю. Случалось, и при этом нередко, что путники, следующие из Куско в этот забытый богами уголок, исчезали. Иногда находили обглоданные стервятниками кости, но чаще всего следы терялись на каменистых тропах, в шуршащих сухим щебнем осыпях или в снежных сугробах заоблачных перевалов.
Вилькапампа не больно велика. Миль тридцать в ширину – с запада на восток, миль сорок в длину – вдоль течения быстрой Урубамбы.
Но этот клочок высокого нагорья весь изрезан капризными притоками Урубамбы, иссечен бурными ручьями, которые в сезон дождей смывают и уносят огромные скалы. В долинах и у подошвы исполинских хребтов зеленеют непроходимые чащобы, через которые надо прорубаться топором. Повыше – кручи, с которых срываются бешеные каменные лавины, отвесные обрывы, осыпи, клочки сочных лугов на пятачках ровной земли. Еще выше – голые, зазубренные гребни горных цепей, на самых высоких – шапки вечных снегов, голубые языки ледников.
Не то Пачакути, не то Уайна-Капак проложил к Вилькапампе дорогу от Куско. Она шла через Юкай к селению Ольянтаитамбо, лежащему на крутом берегу Урубамбы. Ниже этого селения Уру-бамба входила в узкий каньон. Дорога поэтому отклонялась вправо, в сторону от реки, медленно, нехотя взбиралась на перевал, обходила могучую вершину Пантикалью, поворачивала влево, к Урубамбе, доходила до нее и через шаткий мост Чукичаку перебрасывалась на левый берег Урубамбы. За Чукичакой, собственно, и начиналась Вилькапампа.
Иным путем в Вилькапампу попасть было невозможно. И отрезать этот край от мира не составляло ни малейшего труда. Стоило только разрушить мост Чукичаку, и Вилькапампа становилась неприступной цитаделью.
Манко уничтожил этот мост.
Отныне Вилькапампа становилась надежным оплотом тауан-тинсуйских воителей. Царство Манко было в сто раз меньше империи Уайна-Капака и Атауальпы, но пока горели сигнальные огни на рубежах Вилькапампы, надежда жила в сердцах всех тауантин-суйцев.
