Читаем без скачивания Последний секрет плащаницы - Давид Зурдо

— У тебя есть предположения, где сейчас может быть Иисус?

— Есть один человек, Иосиф из Аримафеи, член Синедриона. Иисус очень любит его и часто посещает его дом. Возможно, там ты и найдешь Иисуса: я слышал, что он с учениками собирался приготовить Пасху в доме Иосифа.

Внезапно их отвлек от разговора какой-то шум: маленький сын Симона играл в комнате с металлическим обручем.

— Тихо, Иосиф! — ласково велел ему Симон и добавил: — Подойди сюда, сынок, познакомься с моим другом, который пришел из далекой страны.

Ребенок несколько оробел и хотел было убежать, но, взглянув на отца, передумал и подошел к столу.

— Какой чудесный ребенок, — сказал Леввей, глядя на стоявшего перед ним мальчика.

— Да, это свет моих очей, радость моего сердца. Только ради него и его будущего я до сих пор живу в Иерусалиме и не удалился в глухое селение, подальше от всей этой суеты.

Симон произнес это своим, как всегда, скорбным, почти драматическим голосом, и Леввей, не сомневаясь в правдивости его слов, подумал в то же время, что он мог бы стать хорошим трагическим актером, если бы родился, например, в Греции.

— Лучше сражаться с врагом, чем бежать от него, — изрек Симон после недолгого молчания.

— Правду говоришь. Тот, кто убегает, не желая сражаться, достоин участи раба. Однако иногда бывает лучше подождать, чем бросаться вперед сломя голову — не так ли?

— Иногда — да, но только для того, чтобы понаблюдать за противником, узнать его слабые стороны, обмануть своим бездействием и выждать удобный момент для сокрушительного удара. Наша жизнь — корабль, и нам самим дано решать, править им или вверить его прихоти волн.

Симон был настоящим оратором. Было заметно, что, помимо прирожденных способностей, он имел обширнейший опыт, очевидно, приобретенный во время дебатов в Синедрионе, где из-за любой, самой незначительной мелочи могла развернуться бурная дискуссия, во время которой спорщики — даже если их не особенно волновал предмет спора — увлеченно произносили витиеватые речи, состязаясь между собой в искусстве красноречия.

— Иисус вовсе не подстрекатель, он не призывает к восстанию. Его единственное стремление — спасать души людей, и проповедует он духовную свободу, которая превыше всего, — спокойно, глубоким голосом продолжал говорить Симон. — Иисус всех вокруг взволновал, к нему могут испытывать все, что угодно, но только не равнодушие. Он несет людям истину, и поэтому одни его почитают, а другие боятся и ненавидят… Иисус стал слишком опасен, и это может его погубить.

В этот момент сын Симона, игравший в комнате, споткнулся и, упав на пол, громко заплакал. Отец бросился поднимать ребенка: маленький Иосиф лишь слегка оцарапал руку, но боль и вид крови испугали его.

Симон принялся успокаивать сына, а Леввей тем временем размышлял над его последними словами. Симон Бен Матфий, красноречивый член Синедриона, был, несомненно, благочестивым человеком и говорил правду об Иисусе. Судьба пророка из Назарета была в руках еврейского народа, который осознанно или неосознанно должен был распорядиться ею.

19

1888, Поблет

Жиль присел на камень у края дороги, ведшей из Л’Эсплуга-де-Франколи. В этом месте она раздваивалась, и две расходившиеся в разные стороны дороги, извиваясь, поднимались по склонам возвышавшихся впереди гор. Профессор был одет в простую одежду пилигрима, и отросшая борода едва позволяла его узнать. Отложив в сторону свой посох и дорожную сумку, он снял сандалии, чтобы дать отдохнуть уставшим ногам.

Жилю казалось, будто прошла уже целая вечность с того момента, как он покинул Париж. Его связывали многочисленные обязанности преподавателя Сорбонны, и ему с большим трудом удалось добиться от ректора отпуска. Целую неделю Боссюэ обдумывал свое путешествие. Он стал выяснять, как можно добраться до монастыря Поблет, и сведения, полученные от его друга, священника, очень ему пригодились. Узнав, что паломникам в этом монастыре охотно предоставляли кров и пищу, он решил идти до него пешком почти от самой границы. Долгий путь должен был помочь ему свыкнуться с образом пилигрима и сделать его историю более правдоподобной, поскольку идти ему предстояло по тем самым местам, которые посещали настоящие странники-богомольцы.

— Добрый день, — прервал размышления Жиля чей-то голос.

Боссюэ поднял голову и увидел человека, который сидел на телеге, запряженной двумя волами, и, улыбаясь, глядел на него.

— Тяжело идти дорогами Господа? — спросил крестьянин и улыбнулся еще шире, показав редкие зубы. — Подвезти вас, если нам по пути?

Жиль поспешно обулся и поднялся на ноги, хрустнув суставами.

— Да, нелегко, — с улыбкой ответил он, держась руками за поясницу. — Я иду в монастырь Поблет. Подвезете меня?

— Садитесь. Вообще-то я еду не в монастырь, а до постоялого двора, который немного раньше, но все равно оттуда вам уже недалеко будет идти.

Поблагодарив судьбу, пославшую ему этого простого доброго человека, Боссюэ взобрался на телегу.

— Меня зовут Пере, — сказал крестьянин, протянув свою широкую мозолистую руку.

— Рад познакомиться с вами, Пере. Меня зовут Жиль.

Пере слегка хлестнул волов длинным прутом и прикрикнул на них. Животные покорно двинулись вперед, и телега покатилась по дороге, шедшей в левую сторону от развилки.

— В наших краях редко бывают такие, как вы. Паломники, я имею в виду. Вы из Франции, верно?

— Да, из Парижа.

Услышав это слово, крестьянин возвел глаза к небу, словно даже упоминание этого — очевидно, нечестивого, в его глазах — города наводило на него настоящий ужас и требовало немедленного обращения к Богу с молитвой. Боссюэ рассмеялся, и, взглянув на него, крестьянин тоже стал хохотать, ударяя себя рукой по колену.

— Если вы идете в Сантьяго, — сказал Пере, все еще улыбаясь, — то вы немного отклонились от нужной дороги.

— Да, я знаю. Я услышал о Поблете от паломников, когда перешел границу, и вот решил посетить его, прежде чем продолжать свой путь в Сантьяго.

— И правильно сделали. — Крестьянин одобрительно похлопал Жиля по спине. — Это место, где действительно можно обрести благодать.

Всю оставшуюся дорогу они ехали молча, благодаря чему Жиль имел возможность наслаждаться чудесным пейзажем. По обе стороны дороги возвышались величественные горы: на их склонах росли ели и сосны, а самые высокие их вершины были покрыты шапкой ослепительно белых облаков.

— Ну, вот мы и приехали, — объявил Пере, спрыгнув с телеги.

Боссюэ огляделся и увидел справа несколько новых построек, часть которых была еще в стадии возведения. Светлые черепичные крыши и свежепобеленные стены домов ярко выделялись среди окружавшей их зелени.

— Большое спасибо, что подвезли.

— Не за что, не за что, — махнув рукой, ответил крестьянин. — Всегда приятно ехать в компании.

Пожав на прощание руку Жилю, Пере указал ему тропинку, по которой можно было дойти до монастыря, находившегося, по его словам, не больше чем в километре оттуда.

Зашагав по тропинке, Боссюэ вновь почувствовал сильную боль в ногах: близость цели ее нисколько не успокаивала. К счастью, монастырь действительно оказался неподалеку — вскоре Жиль увидел впереди стены, едва различимые среди густой листвы. Желая поскорее добраться до цели своего путешествия, он ускорил шаг, не обращая внимания на стертые и уставшие ноги.

Чуть дальше дорога сужалась, и впереди открывался глубокий овраг, тянувшийся по правую и левую руку, насколько хватало глаз. Попасть на другую сторону можно было лишь по узкому мостику. Рядом был установлен указатель с выжженным на нем названием: «Овраг Святого Бернара».

Пересекая мост, Жиль не удержался и перегнулся через каменный бордюр, чтобы посмотреть вниз. По дну оврага, где лежали валуны и ветви деревьев, струился небольшой ручеек, вероятно, превращавшийся зимой в стремительный полноводный поток. Боссюэ прокричал свое имя, и горное эхо послушно повторило его несколько раз, постепенно затухая. Весело улыбаясь, как мальчишка, довольный своей проделкой, Жиль добрался до другой стороны оврага. Каменный мост закончился, и под ногами снова зашуршал гравий, смешанный с пылью. Метров через сто оттуда дорога раздваивалась: одна тропинка, согласно указателю, вела в местечко под названием Ла-Пенья, а другая — к источнику. Боссюэ пошел по второй: это было ему не совсем по пути, но кристально чистая вода, лившаяся из металлической трубы в скале, манила к себе с непреодолимой силой.

Однако, подойдя к источнику, Жиль так и не попил этой чудесной воды, отвлеченный красотой открывшегося перед его глазами пейзажа. Отсюда были видны многие деревушки, лежавшие в Конка-де-Барбера, а вокруг возвышались горы, вершины которых живописно вырисовывались на фоне вечернего весеннего неба. Впереди виднелись величественные очертания монастыря, окруженного густыми зарослями цветущего орешника, почти скрывавшего от глаз его внешнюю стену.