Наконец, Лия Мэкерт выносит вердикт:
Если бы я думала, что у вас есть задатки истинного музыканта, я без малейших колебаний просила бы вас оставить все это ради искусства. Нет ничего важнее искусства. Рядом с ним ни богатство, ни титулы, ни власть не стоят ломаного гроша... Я, конечно, вижу, что вы очень много работали. И не думайте, что это был напрасный труд. Вы всегда будете испытывать радость от того, что можете сесть за инструмент и сыграть, да и удовольствие от игры больших музыкантов вы будете получать совсем другое, чем обычные люди.
Но, продолжала она, руки Джорджа слишком грубы, а слух недостаточно хорош, чтобы стать первоклассным пианистом «даже через тысячу лет». И Джордж и Корделия неизлечимо несовершенны в своей музыкальности, хотя несовершенства их различны. У Джорджа есть драйв, энергия, преданность, страстное чувство музыки, но нет достаточной неврологической основы — его «слух» несовершенен. Корделия, с другой стороны, обладает идеальным слухом, но она никогда не сможет «ухватить» музыкальную фразировку, никогда не сможет уйти от своего «слащавого» тона, никогда не сможет отличить хорошую музыку от плохой, потому что ей сильно не достаёт музыкальной чувствительности и вкуса (хотя она и не осознаёт этого).
Требует ли музыкальная чувствительность — или «музыкальность» в самом общем смысле — специального неврологического потенциала? Большинство из нас могут надеяться на то, что существует некая гармония, равновесие, между нашими желаниями, силами и возможностями, но при этом всегда есть люди, подобные Джорджу, чьи способности не соответствуют желаниям, а также те, кто, как Корделия, обладает всеми возможными талантами, кроме самого важного: вкуса. Никто никогда не обладает всеми талантами, когнитивно или эмоционально. Даже Чайковский четко осознавал, что его необычайный талант сочинять мелодии не соответствовал его способности схватывать музыкальную структуру — но у него и не было желания быть великим мастером структурной музыки, как Бетховен; он был вполне доволен в своем звании великого мастера мелодий.1
1. Хотя кто-то может расставить акценты по-другому; например Стравинский в его «Музыкальной поэтике», в дискуссии о Бетховене и Беллини писал: «Наследие Бетховена — это музыка, которая, кажется, была исключительно результатом упорного труда. Беллини же унаследовал мелодию, не прилагая к этому никаких усилий, как если бы Небеса сказали ему: «я дам тебе то единственное, чего не было у Бетховена».
Многие пациенты и корреспонденты, из тех, что я описываю в этой книге, вполне осознают свои музыкальные недостатки того или иного рода. «Музыкальные» участки их мозга не находятся полностью под контролем, а обладают, как кажется, собственной волей. Это справедливо, например, в случае с музыкальными галлюцинациями, которые появляются в голове вопреки желанию людей — и они отличаются от музыкального воображения, которое человек ощущает, как деятельность собственного сознания То же происходит при исполнении, когда у музыканта возникают мышечные судороги, пальцы отказываются подчиняться, скрючиваются или проявляют «собственную волю». В подобных обстоятельствах некоторая область мозга находится в противоречии с интенциональностью индивидуума, с человеческим «я».
Даже если нет большого рассогласования между разумом и мозгом, когда они конфликтуют друг с другом, музыкальность, как и другие таланты, может создавать свои проблемы. Я вспоминаю выдающегося композитора Тобиаса Пикера, который, при этом, страдал от синдрома Туретта. Вскоре после нашего знакомства он сказал мне, что у него «врожденное расстройство», которое всю жизнь «допекало» его. Я предположил, что он имеет в виду свой синдром Туретта, но нет — врождённым расстройством он называл свой огромный музыкальный талант. Он был, казалось, рожден с нею; он распознавал и отстукивал ритмы еще будучи младенцем и начал играть на пианино и писать музыку в четыре года. К семион был способен воссоздать длинную и сложную музыкальную композицию, прослушав ее лишь один раз и постоянно чувствовал себя переполненным музыкальными эмоциями. С самого начала было очевидно, сказал он, что он станет музыкантом, и у него почти не было шансов стать кем-то другим, потому что страсть к музыке поглощала его целиком. Думаю, он не смог бы ничего изменить, но иногда он чувствовал, что это музыкальность контролирует его, а не наоборот. Многие артисты и исполнители несомненно время от времени чувствуют то же самое — но в случае с музыкой (как и с математикой) такие способности проявляются очень рано и могут определить жизнь человека еще в детстве.
Слушая музыку Пикера, наблюдая за тем, как он играет или сочиняет, я чувствую, что у него особенный мозг, мозг музыканта, который отличается от моего. Мозг, который работает по-другому и имеет связи и целые зоны активности там, где их нет у моего мозга. Сложно определить насколько эти различия «врождённые» (по выражению Пикера) и сколько достигнуто с помощью тренировок — это сложный вопрос, учитывая, что Пикер, как и многие музыканты, начал интенсивно тренироваться еще в раннем детстве.
С развитием технологий томографии в 1990-х годах стало возможно получить визуальные изображения мозга и сравнить их у музыкантов и немузыкантов. Используя МРТ, морфометрию, Готфрид Шлауг и его коллеги в Гарварде провели тщательные сравнения размеров различных мозговых структур. В 1995-м они опубликовали работу, показав, что мозолистое тело, — служащее в самой большой комиссурой, соединяющей два полушария, — у профессиональных музыкантов увеличено, и часть слуховой коры, planum temporale (*задние отделы левой височной извилины), у музыкантов с абсолютным слухом имеет ассиметричное увеличение
Шлауг и коллеги пошли дальше и обнаружили большее количество серого вещества в моторной, слуховой и визуально-пространственной зонах коры головного мозга, а так же в мозжечке.2
2. См., например, работу Гасера и Шлауга (2003 год) и работу Хатчинсона, Лии, Гааба и Шлауга (2003г).
Анатом сегодня вряд ли сможет опознать мозг художника, писателя или математика — но он без колебаний определит мозг профессионального музыканта.
Шлаугу стало интересно, насколько эти различия являются отражением внутренней предрасположенности и как сильно на это влияют занятия музыкой в раннем возрасте? Никто, конечно же, не может знать, что именно отличает мозг музыкально одаренного 4-х летнего ребенка до того, как он начнет свои занятия музыкой, но эффект от этих занятий, как показали исследования Шлауга, очень велик: анатомические изменения, наблюдаемые в мозгах музыкантов сильно коррелировали с возрастом, в котором начинались занятия музыкой, интенсивностью занятий и репетиций.
Альваро Паскаль-Леоне в Гарварде показал, как стремительно мозг отвечает на занятия музыкой. Используя фортепьянные упражнения для пальцев о в качестве тренировочного теста он продемонстрировал, что в моторной зоне коры происходят изменения уже после нескольких минут выполнения таких упражнений. Более того: измерения местного кровообращения в разных частях мозга показали увеличение активности в базальных ганглиях и мозжечке, так же как и в разных зонах коры головного мозга — не только когда упражнения выполняются физически, но и когда они проводятся лишь в уме.
Очевидно, что музыкальное дарование у разных людей может варьироваться в широких пределах, но в то же время, мы обладаем достаточными данными, чтобы предположить существование внутренней музыкальности практически в каждом человеке. Наиболее ясно это демонстрируется при использовании метода Сузуки, суть которого заключается в том, что детей учат играть на скрипке «на слух», подражая звукам. Практически все слышащие дети реагировали на подобные тренировки.3
3. Даже люди с очень сильной степенью глухоты могут обладать внутренней музыкальностью. Глухие люди часто любят музыку и активно реагируют на ритм, который они ощущают как вибрацию, а не как звук. Признанная перкуссионистка Эвелин Гленни была почти полностью глухой с тех пор, как ей исполнилось двенадцать.
Говорят, что даже кратковременное воздействие классической музыки может стимулировать или повысить математические, вербальные или визуально-пространственные способности детей — так называемый «эффект Моцарта». Этот факт был оспорен Шелленбергом и другими, но несомненным остаётся эффект, который оказывают ранние музыкальные тренировки на молодой, восприимчивый мозг. Такако Фудзийока и ее коллеги, используя магнитоэнцефалографию, чтобы проверить вызываемые музыкой слуховые потенциалы в мозгу, зафиксировали разительные изменения в левом полушарии детей, которые всего один год занимались игрой на скрипке, в сравнении с детьми, которые не занимались вообще. 4
