топь, жадно чавкая, добралась и до глаз. Опустошённая, обречённая душа парня сжалась и приготовилась к неминуемой смерти. В последний раз втянув носом зловонный, но сейчас такой желанный воздух, Максим ощутил краем сознания, как вязкое месиво хлынуло в нос. Темнота. Шум и клёкот в забитых ушах.
Хоть разум и понимал, что это конец, тело подчинялось рефлексам. Конвульсивно задёргавшись, оно забилось в прочных оковах, топь забурлила, заходила ходуном, но отпускать свою добычу не спешила.
Лёгкие загорелись, невыносимо захотелось вздохнуть, открыть слипшиеся веки, закричать склеенным ртом! Перед мысленным взором вдруг возник давно позабытый образ умершей матери. Её бледное лицо сияло девственной красотой. Синие, как безбрежное небо, глаза смотрели ему в самую душу, печально и жалостливо.
– Что же ты, сыночек, бросил папку своего? Али не ведаешь, что государство ваше с предателями делает? Мал ты ещё да глуп, Максимушка. Рано ты одной ногой на Калинов мост ступил да вторую за ней тянешь. Не время ещё, сыночек, не время…
Во все глаза смотрел Максим на родительницу, а разум его поглощала голодная тьма.
Он уже не осознавал себя, когда чьи-то крепкие руки обхватили его торчащие из трясины запястья и с силой рванули вверх, вырывая из недовольной чавкающей глотки уже проглоченную добычу.
Глава 8
Сознание возвращалось медленно. Оно то всплывало из небытия, выхватывая обрывки чужих фраз, то вновь уплывало за горизонт событий. Сломленный разум и вовсе закрылся в спасительной скорлупе, не желая воспринимать мучительную реальность. Тем не менее, в один прекрасный момент всё же глаза его распахнулись.
Яркий свет ослепил до головной боли. Максим застонал и зажмурился.
Во рту было сухо, чувствовался тошнотворный привкус гнили. Желудок конвульсивно дёрнулся и изверг из себя горькую желчь. Горло вспыхнуло саднящей болью. Знать уж не раз его выворачивало наизнанку, хоть он этого и не помнил.
Спасительное забытьё медленно, но верно отступало, возвращая измученного парнишку в жестокий мир безумия.
– Смотри-ка, бать, наш водяной очухался! – резанул по ушам радостный возглас. И тут же тело его легонько двинули.
– Да не крути ты его, окаянная! Чай, не захлебнётся ужо, – проскрипел старческий бас.
– Почём знать. Вон из него по сей час течёт, – обиженно пискнула девчонка.
– Утякло уж всё, а енто так, трохи.
– Так он и трохами могёт…
– Уймись, егоза! Жив твой топляк! – сурово гаркнул папаша, и девчонка притихла.
– Где я? – едва шевеля сухими губами, просипел Максим.
– В Гатчине ты, в нашей хате. Я хваталки твои заприметила, да батька вытянул.
– Спа… – начал было парнишка, да сознание его решило иначе. Подхватило, закружило и унесло в приятное забытьё.
***
Следующее пробуждение было столь же внезапным. Вокруг стояла звенящая тишина, ни звука, ни шороха, лишь тяжёлое дыхание с натужным сипом рвалось из груди. Распахнув глаза, Максим долго таращил их, но так ничего и не увидел. Густая тьма ворочалась и дышала, давила на уши, вызывала мурашки на липкой от холодного пота коже.
– Пить… – Сухие губы треснули, и из крошечных ранок выступила сукровица. – Пить, – повторил он, медленно проваливаясь в бездонную хмарь.
– Сейчас, сейчас. – Губ коснулась прохладная влага, и рассудок облегчённо померк.
Сколько раз порывался он к жизни, того сам Бог не ведает, во всяком случае, Максим не считал. Но вот пришёл час, когда сознание его прояснилось окончательно.
В хате было тихо. Подняв слабые веки, Максим уставился на низенький потолок, а точнее, на серебряный шар, заменяющий в горнице лампочку. Хотя он больше походил на ёлочную игрушку, сомнения у парня всё-таки были. Ну зачем вешать на потолок новогоднее украшение? Причём не гирлянду, а шар? Странно всё.
Жутко хотелось пить, и, превозмогая головокружение, Максим опасливо приподнялся.
Хозяев нигде не было видно.
Комнатушка оказалась очень маленькой, скромно обставленной. Лишь две лавки у срубленных стен и, видимо, стол, на котором он и лежал. Ни кроватей, ни стульев, ни окон. Странный домишко. Само помещение было узким и вытянутым, а заканчивалось в тупичке глухой дверью.
Где ж искать воду…
Тихо скрипнула половица, и парень испуганно дёрнулся. Растерянно обернулся и утонул в озорной синеве чужих глаз.
Глупо хлопая ресницами, Максим пытался понять, где же минуту назад скрывалась девчонка. Да тут просто негде спрятаться. Не под лавкой же, в самом деле?
– Чего уставился? – пискнула та, сверкая глазищами. – Али боишься меня?
– Ещё чего удумала. С чего это мне бояться какую-то пигалицу? – выпрямив спину, расхорохорился парень.
– А с того, что у тебя по лику страх плещется, да по всей хате летает. Не боись, водяной, не кусаюсь я, – и, откинув за спину длинную косу, заговорщически прошептала: – Только если попросишь.
И, приблизив точёное личико ближе к Максиму, громко клацнула жемчужными зубками.
От неожиданности тот отшатнулся и неловко грохнулся на пол. Хитрая лиса залилась громким смехом.
Дверь тихонько скрипнула, и в горницу молодецким шагом ступил мужик. Могучий, широкоплечий медведь, весь белый, как лунь, и девчонка такая же. Голубые глаза хозяина походили на хитрые щелки, а белёсые усы забавно топорщились над доброй улыбкой.
– А ну, егоза, принеси ключевой гостю да поторапливайся.
Недовольно зыркнув на мужика, девица капризно фыркнула, махнула подолом цветастого сарафана и с гордо вскинутым носом скрылась за дверью.
Присев на лавку напротив Максима, хозяин хмыкнул:
– Вот плутовка. Дочь моя, – пояснил он, поймав удивленный взгляд гостя. – Ещё и девятнадцати нет, а уже туда же… Хвостом вертеть…
– Спасибо вам, – поперхнулся Максим и закашлялся. Сухое горло нещадно саднило. – Если бы не вы…
– Ну, будет тебе, будет, – отмахнулся мужик. – Знать не время тебе ещё за Калинов мост. Ну а мы завсегда тут. Нет нам ходу с болот – Мужик запустил широкую лапищу в белые космы. Взгляд его погрустнел, лик осунулся.
– А чего так?
– Да вот так. Есть причина. Тебе, соколик, пока не понять.
Дверь распахнулась, и в горницу влетела девчонка. Щёки её раскраснелись, губы пунцовыми розами расцвели. Кружку она белыми рученьками Максиму протягивает, да сама в глаза ему смотрит. Длиннющие ресницы, словно крылья бабочки-альбиноса, тихонько подрагивают, силясь сдержаться и не вспорхнуть. Максим смотрит, и взгляд отвести нету мочи. Что за диво такое дивное?
– Оставайся у нас, водяной, почто тебя на ту сторону тянет?
– Цыц, девка! – рявкнул мужик, оттаскивая её от Максима. – Ужель не знаешь, раз не сам к нам пришёл, знамо не время ещё.
– Так он и не придёт же.
– Цыц, сказал. Коли захочет, придёт, на всё воля Богов.
Всхлипнула девчонка, руку ко рту прижала и выскочила на улицу.
– Вот негодница, – покачал головой мужик, а растерянный Максим вспомнил
