и пустая. Боже мой! Каким я был безумцем, влюбившись в тебя! Каким я был глупцом! Теперь ты для меня ничто. Больше я тебя не увижу. И никогда больше о тебе не вспомню, не упомяну твоего имени. Ты не представляешь, как много ты для меня значила когда-то. Да, когда-то… Я даже не в силах об этом говорить! Лучше бы я никогда тебя не видел! Ты испортила роман всей моей жизни. Как мало ты знаешь о любви, если говоришь, что она вредит твоему искусству! Без этого искусства ты пустое место. Я сделал бы тебя знаменитой, великолепной, блистательной. Тебя боготворил бы весь мир, и ты носила бы мое имя. А сейчас ты кто? Третьесортная актриса со смазливым личиком.
Девушка побледнела и, затрепетав, сжала руки. Когда она заговорила, голос ее почти не слушался:
– Ты ведь несерьезно, Дориан? – прошептала она. – Ты как будто играешь.
– Играю? Играть я предоставляю тебе. Ты так хорошо это делаешь, – с горечью ответил он.
Она поднялась с колен и подошла к нему с жалобным выражением на искаженном от боли лице. Коснулась его руки и заглянула в глаза. Дориан ее оттолкнул.
– Не трогай меня! – закричал он.
С губ Сибил сорвался глухой стон, и девушка бросилась к его ногам. Она лежала на полу, как растоптанный цветок.
– Дориан, Дориан, не покидай меня! – прошептала она. – Прости, что я так плохо играла. Просто я все время думала о тебе. Но я попытаюсь, правда попытаюсь. Любовь пришла ко мне так внезапно… любовь к тебе. Наверное, я бы ее никогда не узнала, если бы ты меня не поцеловал… если бы мы не поцеловались. Поцелуй меня опять, любимый. Не уходи от меня. Я этого не вынесу. Только не уходи! Мой брат… нет, ничего… Он так не думал, он шутил… Но ты… разве ты не можешь простить мне сегодняшнюю игру? Я буду очень стараться и попробую все исправить. Не будь со мной жестоким только потому, что я люблю тебя больше всего на свете. Ведь моя игра не понравилась тебе всего один раз. Но ты прав, Дориан, мне не следовало забывать, что я актриса. Я поступила глупо, но ничего не могла с собой поделать. О, только не уходи, только не уходи!
Сибил душили рыдания. Она корчилась на полу, словно раненое животное, а Дориан Грей смотрел на нее сверху вниз своими прекрасными глазами. Его тонко очерченные губы кривились в презрительной усмешке. В чувствах людей, которых мы перестаем любить, нам всегда видится что-то смехотворное. Поведение Сибил Вейн представлялось ему до нелепости мелодраматичным. Ее слезы и всхлипывания его лишь раздражали.
– Я ухожу, – наконец сказал он спокойно и громко. – Не хочу показаться бессердечным, но я не смогу больше с тобой встречаться. Ты меня разочаровала.
Сибил молча плакала и ничего не отвечала. Но она подползла ближе, и ее ручки ощупью протянулись вперед, словно хотели найти и удержать его. Дориан круто развернулся и вышел. Через несколько мгновений он уже был на улице.
Он сам не знал, куда шел. Помнил лишь, что бродил по тускло освещенным улицам, мимо заброшенных темных арок и домов зловещего вида. Какие-то женщины кричали хриплыми голосами и грубо смеялись ему вслед. Шатаясь и сквернословя, брели пьяницы, похожие на чудовищных обезьян, и что-то бормотали себе под нос. Он видел уродливых детей, свернувшихся калачиком на ступеньках, и слышал пронзительные крики и ругань, доносившиеся из мрачных подворотен.
Перед самым рассветом он оказался недалеко от Ковент-Гардена[44]. Тьма начала рассеиваться, и озаренный слабым светом небесный купол стал похож на чудесную жемчужину. По наезженной мостовой безлюдной улицы медленно прогрохотали телеги, доверху заполненные лилиями, которые кивали ему своими цветками. В воздухе разливался их густой аромат, и красота цветов успокоила душевную боль Дориана. Юноша пошел следом за ними к рынку и там смотрел, как торговцы принялись разгружать телеги. Возчик в белой блузе предложил ему вишен. Дориан поблагодарил и, не понимая, почему с него не взяли денег, начал рассеянно их есть. Вишни были собраны в полночь и все еще хранили лунную прохладу. Перед ним, прокладывая путь среди гор нефритово-зеленых овощей, тянулась длинная вереница мальчишек, несших ящики пестрых тюльпанов, желтых и красных роз. Под портиком с серыми, выбеленными солнцем колоннами слонялась компания чумазых, простоволосых девиц, ждущих, когда закончится торг. Другие девицы толпились у дверей кофейни на Пьяцце[45]. Грузные ломовые лошади скользили и спотыкались на неровных камнях мостовой, тряся колокольчиками и сбруей. На кипах мешков спали извозчики. Повсюду, поклевывая зерно, сновали голуби с розовыми лапками и шейками цвета ириса.
Вскоре Дориан взял кеб и поехал домой. На несколько мгновений он задержался у порога, оглянувшись на тихий сквер в обрамлении домов с пустыми окнами, которые были плотно закрыты ставнями или яркими шторами. Небо теперь стало чистейшего опалового цвета, и на его фоне крыши отливали серебром. Из трубы в доме напротив поднималось тоненькое колечко дыма, а потом разворачивалось лиловой лентой в перламутровом воздухе.
С потолка просторного, обшитого дубовыми панелями холла свисал огромный позолоченный венецианский фонарь – трофей, снятый с церемониальной барки какого-то дожа. В нем все еще горели три рожка, и казалось, что тонкие лепестки их голубого пламени обрамлены белым огнем. Дориан погасил фонарь и, бросив шляпу и плащ на стол, прошел через библиотеку к двери своей спальни, большой восьмиугольной комнаты на первом этаже, которую, следуя недавно обретенной тяге к роскоши, он украсил по своему разумению, развесив в ней любопытные ренессансные шпалеры, обнаруженные на заброшенном чердаке в Сэлби-Роял. Когда он поворачивал ручку двери, его взгляд упал на свой портрет кисти Бэзила Холлуорда, и он, пораженный, отпрянул. Затем с озадаченным видом вошел к себе. Вынув из петлицы бутоньерку, он как будто заколебался. Наконец вернулся к картине и принялся внимательно ее разглядывать. В тусклом свете, едва пробивавшемся сквозь кремовые шелковые шторы, он заметил, что лицо на портрете чуть изменилось. Выражение стало другим. В уголках рта словно появилась какая-то жестокость. И это было очень странно.
Он повернулся, подошел к окну и поднял штору. Комнату залил яркий утренний свет, сметя причудливые тени в темные углы, где они улеглись, содрогаясь. Но странное выражение на портрете не исчезло и даже, наоборот, проявилось резче. Жаркие, трепещущие солнечные лучи отчетливо высветили жестокость, таившуюся в складках у губ, словно Дориан смотрел на себя в зеркало после совершения какого-то ужасного поступка.
Юноша отшатнулся и, схватив со стола овальное зеркало в рамке с амурами из слоновой кости – один из многочисленных подарков лорда Генри, – поспешил вглядеться в его блестящую глубину. Никакой складки, кривившей его алые губы, там не было. Что это значило?
Он протер глаза, подошел к картине еще ближе и вновь принялся ее рассматривать. Собственно, в самой живописи не обнаруживалось никаких изменений, и тем не менее выражение лица на портрете стало другим. Ему это не померещилось. Все было до ужаса очевидно.
Сев в кресло, Дориан задумался. В памяти вдруг возникли слова, которые он произнес в мастерской Бэзила Холлуорда в день, когда портрет был закончен. Да, теперь он точно вспомнил. Тогда он высказал безумное желание: чтобы сам он оставался молодым, а портрет старился бы вместо него; чтобы его красота не меркла, а лицо на холсте несло бы отпечаток его страстей и грехов; чтобы созданный красками образ прорезывали морщины страданий и раздумий, но чтобы он сам сохранил нежное цветение и прелесть едва осознанной в тот час юности. Неужели его желание исполнилось? Но этого не может быть! Чудовищно само предположение. И все же перед ним был его портрет, и в углах рта явно сквозила жестокость.
Жестокость? Был ли он жесток? Но Сибил сама виновата! Он воображал ее великой актрисой и потому отдал ей свою любовь. А она его разочаровала. Оказалась никчемной и недостойной. И все-таки, когда он вспомнил, как она лежала у него в ногах и плакала, словно маленький
