или Сирила Тернера[47]. Девушка по-настоящему никогда не жила, а потому и по-настоящему не умерла. По крайней мере, для тебя она всегда была мечтой, видением, промелькнувшим в шекспировских пьесах и своим присутствием сделавшим их еще прекраснее, тростниковой дудочкой, которая добавила музыке Шекспира еще больше богатства и радости. Едва соприкоснувшись с реальной жизнью, она ее исковеркала, но и реальная жизнь ответила ей тем же, вот и пришлось ей уйти из этого мира. Оплакивай Офелию, если хочешь. Посыпай голову пеплом из-за задушенной Корделии. Посылай проклятия небесам, потому что погибла дочь Брабанцио[48]. Но не трать слез на Сибил Вейн. Она была менее реальна, чем все они.
Наступило молчание. В комнате сгустились вечерние сумерки. Бесшумно, в серебряных туфельках из сада прокрались тени. Понемногу померкли цвета.
Через некоторое время Дориан Грей поднял голову.
– Ты помог мне понять себя, Гарри, – проговорил он со вздохом облегчения. – Я чувствовал все то, что ты сказал, но почему-то боялся этого и не мог сам себе объяснить. Как же хорошо ты меня знаешь! Но мы больше не будем говорить о случившемся. Я получил удивительный опыт. Вот и всё. Интересно, припасла ли жизнь для меня что-нибудь еще, не менее удивительное?
– В запасе у жизни есть для тебя все что угодно, Дориан. И нет ничего такого, что тебе с твоей поразительной красотой было бы недоступно.
– Но предположим, Гарри, я когда-нибудь стану изношенным, сморщенным стариком. Что тогда?
– Тогда, – ответил лорд Генри, поднимаясь, – тогда, мой милый Дориан, тебе придется сражаться за свои желания. Не то что сейчас, когда тебе все подносится на блюдечке. Ты обязан сохранить свою красоту. В наш век люди слишком много читают и потому не могут быть мудрыми, слишком много думают и потому не могут быть красивыми. Но тебя мы не должны потерять! А теперь переоденься и поедем в клуб. Мы и так опоздали.
– Пожалуй, я присоединюсь к тебе в Опере, Гарри. Я устал и не хочу есть. Какой номер ложи у твоей сестры?
– По-моему, двадцать седьмая ложа бенуара. Ты увидишь ее имя на двери. Жаль, что ты со мной не поужинаешь.
– У меня нет сил, – устало ответил Дориан. – Но я очень тебе благодарен за все сказанное. Ты, конечно, мой лучший друг. Никто не понимает меня так, как ты.
– Наша дружба только начинается, Дориан, – ответил лорд Генри, пожимая ему руку. – До свидания. Надеюсь, встретимся не позднее половины десятого. Не забудь – сегодня поет Патти.
Когда дверь за лордом Генри закрылась, Дориан Грей позвонил. Через несколько минут Виктор принес лампы и спустил на окнах шторы.
Дориан с нетерпением ждал, когда камердинер уйдет, но тот копался бесконечно долго.
Как только он вышел, юноша бросился к ширме и отодвинул ее. Нет, новых изменений на портрете заметно не было. Картина узнала о смерти Сибил Вейн раньше, чем он сам. Она получала известия о событиях сразу же, стоило им произойти. Отвратительная жестокость, исказившая тонкие линии его губ, несомненно, проявилась в тот самый момент, когда девушка выпила отраву, неважно какую. Или, может, результат был вовсе не так существенен? Может, картина просто узнала, что происходит в его душе? Он задавал себе эти вопросы, надеясь, что когда-нибудь ему удастся своими глазами увидеть, как изменяется портрет. Но сама эта мысль заставила его содрогнуться.
Бедная Сибил! Как все вышло романтично! Она часто изображала смерть на сцене, и вот Смерть сама коснулась ее и забрала с собою. Как она сыграла эту страшную последнюю сцену? Проклинала ли она его, умирая? Нет, она умерла от любви к нему, и отныне любовь станет для него священной. Пожертвовав свою жизнь, Сибил все искупила. Он больше не будет вспоминать о муках, которые ему пришлось претерпеть в театре в тот ужасный вечер. В его сознании девушка навсегда останется чудесным трагическим образом, посланным на сцену жизни, дабы показать высшую реальность любви. Чудесным трагическим образом? Он вспомнил ее детское личико, живые, пленительные движения, застенчивую, робкую грацию – и на его глаза навернулись слезы. Он быстро смахнул их и вновь посмотрел на портрет.
Он чувствовал, что пришло время сделать выбор. Или, быть может, выбор уже сделан? Да, жизнь все решила за него – жизнь и его безмерное любопытство. Вечная молодость, ненасытная страсть, изысканные тайные наслаждения, необузданное веселье и еще более необузданные пороки – он должен все это испытать. А портрету придется нести бремя его позора. Вот и всё.
Болезненное чувство охватило его, когда он подумал об осквернении, ожидавшем прекрасное лицо на холсте. Однажды, по-ребячески подражая Нарциссу, он поцеловал или, вернее, сделал вид, что целует нарисованные губы, которые сейчас с такой жестокостью ему улыбались. Каждое утро он садился перед портретом, дивясь его красоте, и, как иногда казалось, почти влюблялся в него. Неужели теперь каждое искушение, которому он поддастся, исказит эти черты? Неужели портрет станет чудовищным, омерзительным и придется его держать под замком, скрывая от солнечных лучей, так часто золотивших эти дивные вьющиеся волосы? Как жаль! Как жаль!
В какой-то момент он чуть было не взмолился, чтобы ужасная связь между ним и портретом прекратилась. Если портрет стал меняться в ответ на его мольбу, то, вероятно, в ответ на такую же мольбу он перестанет это делать. И всё же, кто, зная хоть немного о жизни, отказался бы от возможности оставаться вечно молодым, какой бы фантастической она ни казалась и какими бы роковыми последствиями ни грозила? Да и способен ли он в самом деле повлиять на портрет? Мольба ли его вызвала эту перемену? А что, если тут существует какое-нибудь необычайное научное объяснение? Если мысль способна воздействовать на живой организм, разве не может она так же влиять на мертвые или неорганические объекты? Более того, разве не могут без участия мысли или осознанного желания независимые от нас вещи звучать в унисон с нашими настроениями и чувствами, когда один атом тянется к другому, подчиняясь скрытому стремлению к некоей причудливой близости? И причина вовсе не важна. Он никогда больше не будет взывать к этим ужасным высшим силам. Если портрету суждено меняться, значит, так тому и быть. Зачем ломать себе голову над подоплекой этого явления?
Ибо наблюдать за портретом будет истинным наслаждением. Ему удастся исследовать самые тайные закоулки собственного сознания. И портрет станет для него волшебным зеркалом. Когда-то картина раскрыла перед ним красоту его внешности, теперь же она раскроет саму душу. И когда на портрете наступит зима, сам Дориан Грей все так же будет стоять среди трепещущей весны на пороге лета. Когда на портрете румянец сойдет с лица, оставив бледную, как мел, маску с потухшими глазами, живой Дориан сохранит свою юношескую свежесть. Его цветущая красота не увянет, пульс жизни не ослабеет. Подобно греческим богам, он вечно пребудет сильным, быстрым и жизнерадостным. Да и какая разница, что случится с образом, написанным красками на холсте? Главное – ничего не произойдет с ним самим.
Он с улыбкой подвинул ширму на прежнее место перед картиной и пошел в спальню, где его уже ждал камердинер. Через час Дориан Грей уже сидел в Опере, и лорд Генри склонялся над его креслом.
Глава IX
Когда на следующее утро Дориан Грей завтракал, к нему пришел Бэзил Холлуорд.
– Я так рад, что нашел тебя, Дориан, – мрачно проговорил он. – Я уже заходил вчера вечером, но мне сказали, что ты в Опере. Конечно, я понимаю, что такое немыслимо, но лучше бы ты оставил записку, куда ушел на самом деле. Я весь вечер страшно волновался, опасаясь, что одна трагедия повлечет за собой другую. Все-таки, узнав о случившемся, ты мог бы сразу телеграфировать мне. Я совершенно случайно прочел обо всем в вечернем «Глобусе», попавшемся мне под руку в клубе. Сразу же примчался сюда и ужасно расстроился,
