в нем есть что-то, кроме твоей исключительной красоты, и еще что я неплохой художник. Даже сейчас мысль о том, что одержимость в процессе творчества так или иначе проявляется в творении, представляется мне ошибочной. Искусство всегда более абстрактно, чем мы полагаем. Форма и цвет говорят нам лишь о форме и цвете – и ни о чем другом. Мне часто кажется, что искусство в гораздо большей степени скрывает художника, чем раскрывает. Поэтому, получив приглашение из Парижа, я решил сделать твой портрет главной картиной на вернисаже. Мне даже в голову не могло прийти, что ты откажешь. Но теперь вижу: ты прав. Картину не следует показывать. Не сердись на меня, Дориан, за то, что я сейчас тебе наговорил. Как я однажды сказал Гарри, ты создан для поклонения.
Дориан Грей с облегчением перевел дух. Румянец вновь разлился по его щекам, на губах заиграла улыбка. Гроза миновала, и на время он был в безопасности. И все-таки он невольно чувствовал жалость к художнику, только что сделавшему столь странное признание. Он задумался, доведется ли ему самому когда-нибудь испытывать такое же сильное влияние друга. В лорде Генри привлекало очарование опасности, но не более. Он был слишком умен и циничен, чтобы по-настоящему нравиться. Найдется ли когда-нибудь человек, к которому Дориан вдруг почувствует такое же необъяснимое обожание? Быть может, среди прочего, жизнь приготовила ему и это?
– Я поражен, Дориан, – сказал Холлуорд, – что ты заметил в портрете то, о чем я говорил. Ты и вправду заметил?
– Я увидел нечто, – ответил юноша, – и это нечто показалось мне весьма удивительным.
– Значит, теперь ты не будешь против, чтобы я взглянул на картину?
Дориан покачал головой:
– Не проси, Бэзил, я ни за что не позволю тебе даже подойти к ней.
– Но когда-нибудь потом?
– Никогда.
– Что ж, может, ты и прав. А теперь прощай, Дориан. Ты единственный человек в моей жизни, который действительно повлиял на мое искусство. Все, что мне удалось сделать, я сделал благодаря тебе. Ах, ты даже не представляешь, чего мне стоило все это тебе рассказать.
– Милый мой Бэзил, – ответил Дориан, – а что, собственно, ты мне рассказал? Всего лишь что чрезмерно восхищался мною. Это даже не назовешь комплиментом.
– Я и не собирался делать тебе комплимент. Это было признание. Но после него я, похоже, что-то утратил. Наверное, свое преклонение никогда не следует облекать в слова.
– Твое признание обмануло мои ожидания.
– А чего ты ожидал, Дориан? Ты же не заметил в портрете ничего иного, ведь так? Может, ты обратил внимание на что-то еще?
– Нет, не обратил. Почему ты спрашиваешь? И совершенно ни к чему говорить о преклонении. Это глупо. Мы с тобой друзья, Бэзил, и должны ими оставаться.
– У тебя есть Гарри, – с грустью произнес художник.
– Ах, Гарри! – воскликнул юноша с легким смешком. – Гарри целыми днями говорит невероятные вещи, а вечерами совершает немыслимые поступки. Мне тоже хотелось бы так жить. Однако думаю, что, окажись я в беде, я пошел бы за помощью не к Гарри. Я пошел бы к тебе.
– Ты будешь мне снова позировать?
– Ни за что.
– Отказываясь, ты губишь во мне художника, Дориан. Ни одному человеку еще не удавалось повстречать в своей жизни два идеала. И лишь немногие находят один.
– Не могу тебе объяснить, Бэзил, но мне нельзя тебе позировать. В портретах вообще есть что-то роковое. Они живут своею жизнью. Я стану приходить к тебе пить чай. И мы оба будем проводить время с не меньшим удовольствием.
– Боюсь, в этом случае ты получишь больше удовольствия, чем я, – с сожалением сказал Холлуорд. – А сейчас прощай. Жаль, что ты не позволил мне еще раз взглянуть на портрет. Но что поделаешь! Я понимаю твои чувства.
Когда художник вышел из комнаты, Дориан Грей усмехнулся про себя. Бедняга Бэзил! Как далек он был от понимания истинной причины! И не странно ли, что, вместо того чтобы раскрыть собственный секрет, ему удалось почти случайно выведать секрет друга? Но это странное признание художника многое объясняет! Его нелепые приступы ревности, безумная привязанность, неумеренные панегирики, непонятная замкнутость – теперь они стали понятны и вызывали сочувствие. Дориану виделось что-то трагическое в дружбе, окрашенной такой влюбленностью.
Он вздохнул и вызвал звонком своего камердинера. Портрет следовало спрятать во что бы то ни стало. Нельзя больше допускать риск разоблачения. С его стороны просто безумие хотя бы на час оставлять портрет в комнате, куда могут войти любые его знакомые.
Глава X
Когда появился Виктор, Дориан Грей испытующе посмотрел на него, раздумывая, не пытался ли камердинер заглянуть за ширму. Тот стоял с невозмутимым видом, ожидая распоряжений. Закурив папиросу, Дориан подошел к зеркалу. Ему было прекрасно видно отражение лица камердинера. Этакая бесстрастная маска услужливости. Похоже, бояться нечего. И все-таки, решил Дориан, следует быть настороже.
Неторопливо растягивая слова, он велел Виктору сказать экономке, что он желает ее видеть, после чего пойти в багетную мастерскую и попросить хозяина немедленно прислать ему двух рабочих. Было заметно, что, уходя, Виктор украдкой взглянул на ширму. Или Дориану это только почудилось?
Вскоре в библиотеку суетливо вошла миссис Лиф в черном шелковом платье и в старомодных нитяных митенках на морщинистых руках. Дориан попросил дать ему ключ от детской классной комнаты.
– От старой классной, мистер Дориан? – переспросила она. – Но она же вся в пыли! Мне надобно сначала распорядиться, чтобы ее прибрали и привели в порядок. Вам ни к чему туда заходить, сэр. Совсем ни к чему.
– Я не хочу, чтобы ее приводили в порядок, миссис Лиф. Я просто прошу ключ.
– Но, сэр, вы же будете весь в паутине, сразу как войдете. Ведь ее почти пять лет не открывали – с того дня, как скончался его светлость.
При упоминании деда юноша поморщился. О нем у него остались самые неприятные воспоминания.
– Это неважно, – ответил он. – Просто захотелось взглянуть, вот и всё. Дайте мне ключ.
– Пожалуйста, возьмите, сэр, – сказала старая дама, перебирая нетвердыми, трясущимися руками связку ключей. – Вот ключ. Сейчас я его отстегну. Но вы ведь не собираетесь туда перебраться, сэр? Здесь у вас так уютно.
– Да нет же! – нетерпеливо воскликнул он. – Спасибо, Лиф. Больше ничего не нужно.
Экономка ненадолго задержалась, пустившись в разговоры о домашнем хозяйстве. Он со вздохом предложил ей делать все, как она считает нужным. И старушка вышла из библиотеки, сияя улыбкой.
Когда дверь за нею закрылась, Дориан положил ключ в карман и осмотрел комнату. Его взгляд упал на большое пурпурное атласное покрывало, богато расшитое золотом, – великолепную работу венецианских мастеров конца семнадцатого века. Дед обнаружил его в каком-то монастыре неподалеку от Болоньи. Да, оно вполне подойдет, чтобы завесить ужасный портрет. В былые времена оно, быть может, нередко служило саваном. Теперь же оно будет укрывать нечто, подверженное еще худшему разложению, чем разложение смерти, нечто, вызывающее ужас, но не способное умереть. Его грехи сделают с живописным образом на холсте то же самое, что черви обыкновенно делают с трупом. Они уничтожат красоту, полностью сожрут его прелесть. Осквернят и покроют позором. И все же портрет будет жить. Он никогда не умрет.
Дориан содрогнулся и на мгновение почувствовал сожаление, что не открыл Бэзилу истинную причину, по которой ему понадобилось спрятать портрет. Бэзил помог бы ему справиться с влиянием лорда Генри и с еще более тлетворным влиянием собственной натуры. Любовь, которую питает к нему Бэзил, – а это истинная любовь – благородна и умозрительна. Это не чисто физическое влечение к красоте, порожденное чувствами и исчезающее, когда чувства прошли. Это любовь, которую знали Микеланджело, Монтень, Винкельман[54] и сам Шекспир. Да, Бэзил мог бы его спасти. Впрочем, теперь уже слишком поздно. От прошлого всегда можно избавиться. Помогут раскаяние, сожаление и забвение. Неизбежно одно лишь будущее. В Дориане кипят страсти, которым суждено найти ужасный выход, и мечты, которые превратят в реальность собственную зловещую тень.
Он
