говорила им, что я Прекрасный Принц. Мило, правда? Нарисуй мне Сибил, Бэзил. Мне хочется иметь на память о ней не только воспоминания о нескольких поцелуях и произнесенных сквозь плач жалобных словах.
– Постараюсь нарисовать, Дориан, если тебе это будет приятно. Но ты должен прийти ко мне и снова начать позировать. Без тебя у меня ничего не получается.
– Я больше никогда не смогу тебе позировать, Бэзил. Это невозможно! – отпрянув, воскликнул юноша.
Художник с удивлением посмотрел на него.
– Мой милый мальчик, что за ерунда! – воскликнул он. – Ты хочешь сказать, что тебе не понравилась моя работа? Где портрет? Почему ты спрятал его за ширмой? Дай мне посмотреть. Это мое лучшее произведение. Убери же ширму, Дориан! Просто безобразие, что твой слуга спрятал за нее мою работу. Как только вошел, я сразу почувствовал, что комната выглядит по-другому.
– Мой слуга не имеет к этому никакого отношения, Бэзил. Ты же не думаешь, что я доверю ему расстановку вещей в своей комнате. Иногда он составляет букеты – только и всего. Нет, я сам подвинул ширму. На портрет падал слишком яркий свет.
– Слишком яркий? Ничего подобного, дорогой мой! Здесь прекрасное место. Дай-ка я посмотрю.
И Холлуорд направился в угол комнаты.
Крик ужаса вырвался у Дориана, и он бросился между художником и ширмой.
– Бэзил, – сказал он, покрывшись бледностью, – не смотри на него. Я не хочу!
– Не смотреть на собственную работу? Ты серьезно? Почему мне нельзя смотреть на портрет? – смеясь, воскликнул Холлуорд.
– Если ты попытаешься взглянуть на него, клянусь честью, я больше никогда в жизни с тобой не заговорю. Я совершенно серьезен. Я ничего не буду объяснять, и ты не спрашивай. Но знай: если ты тронешь ширму, между нами все кончено.
Холлуорд стоял как громом пораженный и в полном изумлении смотрел на Дориана. Таким он его раньше не видел. Молодой человек прямо-таки побелел от гнева. Он сжал кулаки, и глаза его пылали голубым пламенем. Все тело дрожало.
– Дориан!
– Молчи!
– Но что случилось? Конечно, я не буду на него смотреть, если ты возражаешь, – сказал он довольно холодно, резко развернувшись и подойдя к окну. – Но, право же, довольно нелепо запрещать мне смотреть на собственную работу, тем паче что осенью я собираюсь выставить ее в Париже. Возможно, перед отправкой придется покрыть ее еще одним слоем лака, так что мне все равно придется ее увидеть. Почему бы не сегодня?
– Выставить! Ты собираешься ее выставить? – воскликнул Дориан, охваченный ужасом. Неужели мир узнает его секрет? Неужели люди станут глазеть на тайну его жизни? Это невозможно. Надо что-то делать, и делать немедленно! Но что?
– Да. Не думаю, что ты будешь против. Жорж Пети хочет собрать все мои лучшие работы для вернисажа на Рю-де-Сэз, который откроется в первую неделю октября. Портрет пробудет там всего месяц. Думаю, ты легко с ним расстанешься на такой короткий срок. К тому же ты в это время наверняка будешь за городом. А поскольку в твоем доме он загорожен ширмой, то вряд ли он для тебя так уж важен.
Дориан Грей провел рукой по лбу, стирая капельки пота. Он чувствовал, что оказался перед лицом ужасной опасности.
– Ты же говорил мне месяц назад, что никогда его не выставишь! – воскликнул он. – Отчего ты передумал? У таких людей, как ты, кичащихся своей логичностью, на самом деле настроение меняется не реже, чем у остальных. Разница лишь в том, что ваши настроения необъяснимы. Вряд ли ты забыл, как со всей серьезностью уверял, будто ни в коем случае не пошлешь его ни на какую выставку. И Гарри ты говорил то же самое.
Вдруг он остановился, и в его глазах мелькнул огонек. Он вспомнил, что лорд Генри как-то раз полусерьезно, полушутя сказал ему: «Если хочешь занятно провести четверть часа, заставь Бэзила признаться, почему он не хочет выставлять твой портрет. Мне он поведал причину, и это стало для меня откровением». Да, похоже, у Бэзила тоже есть свой секрет. Нужно попытаться его узнать.
– Бэзил, – сказал Дориан, подойдя к художнику и глядя ему прямо в глаза, – у каждого из нас есть секрет. Открой мне свой, и я расскажу тебе о моем. По какой причине ты отказывался выставлять мой портрет?
Художник невольно вздрогнул:
– Дориан, если я скажу, ты станешь ко мне хуже относиться и наверняка посмеешься надо мною. А я не вынесу ни того, ни другого. Если хочешь, чтобы я никогда не видел твой портрет, я готов согласиться. Ведь вместо него я всегда смогу видеть тебя. Если ты желаешь, чтобы моя лучшая работа была спрятана от мира, я не возражаю. Твоя дружба для меня важнее славы и репутации.
– Нет, Бэзил, ты просто обязан мне рассказать, – настаивал Дориан. – По-моему, у меня есть на это право.
Ощущение ужаса покинуло юношу, и на его месте возникло любопытство. Он решил, что непременно выведает тайну Бэзила Холлуорда.
– Давай присядем, Дориан, – сказал художник с озабоченным видом. – Давай присядем. А теперь ответь мне на один вопрос: ты заметил в картине что-то необычное – что-то, поначалу не обратившее на себя внимания, но потом неожиданно тебя потрясшее?
– Бэзил! – закричал юноша, вцепившись в подлокотники кресла и глядя на художника диким, испуганным взглядом.
– Вижу, что заметил. Не говори ничего. Сначала выслушай меня. Дориан, с той минуты, как я тебя увидел, твоя личность стала действовать на меня каким-то невероятным образом. Ты захватил всего меня целиком – мою душу, мой разум, мой талант. Ты стал для меня живым воплощением того незримого идеала, который преследует нас, художников, словно память о пленительном сновидении. Я боготворил тебя. Ревновал к любому, с кем тебе случалось заговорить. Мне хотелось, чтобы ты был только мой. Лишь наедине с тобою я был счастлив. Уходя, ты все рано оставался в моем искусстве… Конечно, я не мог открыться тебе. Это было бы невозможно. Ты бы не понял. Да я и сам себя едва ли понимал. Я знал одно: мне довелось собственными глазами увидеть совершенство; и мир сразу стал для меня прекрасен – возможно, слишком прекрасен, ибо огромная опасность скрывается в таком безумном поклонении – опасность как сохранить, так и утратить этот восторг. Шли недели, и я все больше был одержим тобою. Потом у меня возникла новая мысль. Я уже писал тебя в образе Париса в изысканных доспехах и в образе Адониса в охотничьей накидке с сияющим копьем[51]. В венке из тяжелых цветов лотоса ты сидел на носу корабля Адриана и смотрел на мутно-зеленые воды Нила[52]. Ты склонялся над водной гладью в греческом лесу и видел в недвижном серебре озера свое чудесное отражение[53]. Но все эти образы, как всегда бывает в искусстве, создавались интуитивно, оставаясь идеальными и отстраненными. Но однажды – иногда думается мне, что в роковой час, – я решил написать прекрасный портрет, изобразив тебя таким, каков ты есть на самом деле, не в нарядах прошлых веков, а в твоей собственной одежде и в наше время. Не могу сказать, проявился ли в этом реалистический метод или просто восхищение тобою как личностью, представшей мне без туманов и покровов. Но я точно знаю, что при работе над картиной каждый мазок и слой краски словно раскрывали мой секрет. Мне стало страшно, что зрители поймут, как я преклоняюсь перед оригиналом. Я чувствовал, Дориан, что сказал в картине слишком много, что я вложил в портрет слишком много самого себя. Именно тогда я решил, что никогда не отправлю его на выставку. Тебе это было не слишком приятно, но ты тогда не понимал, что значит для меня твой портрет. Гарри, которому я признался, только посмеялся надо мной. Но я не обиделся. Когда картина была закончена, я сидел в одиночестве и смотрел на нее. Я чувствовал, что прав… И вот через несколько дней портрет увезли из мастерской, и, как только я избавился от невыносимой зачарованности, не отпускавшей меня, пока он стоял там, мне подумалось, что я был глупцом, воображая, будто
