– Добро.
Так и сделали. Танк матрос авторитетный, спорить с ним и портить себе настроение и передние зубы никто и не пытался. С этого момента в хасановском крысином бизнесе начались проблемы. Караси один за другим приходили к Хасану пустые: «Извини, брат. Ушел крыс. Нэ сэзон.»
Дни шли за днями, а «крыс», как назло, не ловился. Хасан уже сам и крысоловки снаряжал, и петельки-ловушки над кабель-трассами пальчиком поправлял – безрезультатно. Пусто. «Нету крыса». И главное, по кораблю шмыгает, а не попадается. Может быть, действительно: не сезон.
Хасан мрачнел, как туча перед грозой. Через две недели стало видно, что клиент созрел для повторного разговора. По такому поводу, Рома «случайно» столкнулся с Хасаном один на один в коридоре. Он сделал вид, что хочет проскочить мимо, но Хасан остановил его за рукав:
– Слюшай, брат. Нет крыса. Нэ сэзон.
– Да, что ты. Беда-то какая… Ну держись.
Рома снова попытался пройти.
– Падажди, брат, – удерживал его за рукав Хасан. – Дай три хвоста. Я согласный.
Сделав над собой видимое усилие, Хасан протянул Роме смятую десятирублевую купюру. Рома посмотрел на Хасана с искренним сожалением и покачал головой:
– Извини, брат. Сейчас, 10 рублей при всём желании никак не смогу. Дефицит. Сам говоришь – не сезон. Сейчас другая цена: 25 рублей – хвост.
У Хасана отпала челюсть.
– Ты что, брат! Двадцать пят зимний тельник стоит! С ума! Дорого! Очень.
– Ну, извини, Хасан. По-другому никак не могу. Сложно сейчас.
– Э, нэ надо, слюшай. Сам поймаю!
– Ну, смотри, Хасан… Сам говоришь, не сезон…
Хасан ушел, но уже через три дня вернулся к Роме со встречным предложением. Сторговались на 50 рублях за набор из трёх хвостов. Тут же состоялась сделка и передача дефицитного товара. Хасан поехал в отпуск домой в Ташкент, а кубрик БЧ-5 устроил по этому поводу торжественный сабантуй. Лимонад лился рекой, пряники и печенье не считали, а сигарет «Стрела» накупили на год вперёд! И карасям с духами досталось.
Хасану предоставили отпуск на 10 суток, плюс 15 суток на дорогу в оба конца, поездом; Но Хасан доплатил и полетел самолётом, прибавив к отпуску сэкономленное на дороге время. Так что «крысиный отпуск» обошёлся ему недорого, всего: 4 крысы и 2 рубля за каждые сутки на родине. Практически даром.
Кнехт
Тот, кто не понял с трех раз, – поймет с трех букв…
(Фольклор)
Справка: Кнехт – парная чугунная тумба с общим основанием на палубе судна или на стенке (причале) для крепления швартового конца (каната).
Каюта Большого Зама подлежала плановому ремонту, и он вынужден был временно переехать. Со свойственной политработникам непритязательностью он, недолго думая, переехал из своей одноместной каюты в более скромную двухместную, палубой ниже, по правому борту. И чтобы не стеснять живших там двух офицеров своим присутствием, он дал им возможность в течение двадцати минут самостоятельно подыскать себе с вещами, другое пристанище.
Вездесущие годки, заклятые враги Большого Зама, Шура Тагнер (по кличке «Танк»), Рома Фролов («Краб») и просто Зайнутдин тут же об этом прознали. Не ускользнуло от их внимания и то важное обстоятельство, что новая временная каюта Большого Зама находилась аккурат под огромным чугунным кнехтом, расположенным на верхней палубе, как раз по правому борту.
План, как досадить Большому Заму, созрел практически сразу. Для его реализации требовалось всего две вещи: один карась-«тормоз» (и чем «тормознее», тем лучше) и кувалда. Здоровенную с длинной деревянной ручкой кувалду караси разыскали практически сразу, а вот с выбором «тормоза» пришлось попотеть. Просто «тормозов» на корабле было достаточно, но подходили далеко не все. Надо, чтобы «тормоз» был ещё и «упертый» и перед начальством не пасовал. После долгого и всестороннего обсуждения остановились на матросе Халидове. Всем хорош боец. По всем статьям подходит.
«Тормоз» – нет вопросов. Только месяц назад как на корабль прибыл прямо из родного аула, минуя «учебку». Его с кучкой земляков привели на корабль в длинных узбекских халатах с торбами через плечо. За первый месяц службы в чём он только не отличился: кусочек ватерлинии у боцмана искал, порцию жареных балясин (ступенек) на камбузе просил, за бутылочкой менструации к маляршам бегал… Говорят, даже принёс немного.
«Упертый» – тоже замётано. Если он что вбил себе в квадратную голову, так уже ничем не выбьешь. С пути не свернёт. Сколько раз ему и матросы, и офицеры говорили, что наличие электрического напряжения в коробке пускателя электронасоса проверяется специальным прибором – тестером. Ни в какую. Прямо перед дежурным офицером открывает дверцу электропускателя и свою ногу в прогаре (рабочем ботинке) внутрь суёт: если «ыскрыт», значит есть «ылектичества». Справедливости ради, нужно сказать, что диагноз он ставил безошибочно.
На счет «не пасует перед начальством» – полный порядок. Само слово «офицер» было для Халидова чем-то средним по звучанию между осциллографом и ихтиофагом, таким же мелодичным на слух и таким же непонятным. Даже при слове «вице-адмирал» не один мускул не дрогнул бы на его счастливом не испорченном интеллектом лице. Звездочки на погонах и прочие знаки различия он воспринимал как украшения, что-то вроде вышивки или бахромы на халате. По прибытии на корабль ребята ему быстро объяснили: «На счет званий, Халидыч, не парься – годок главней». И это было для Халидова просто, понятно и более чем достаточно.
С кандидатурой – решили. Оставалось дождаться воскресного «адмиральского часа» – традиционного послеобеденного отдыха на флоте. На карасей и духов «адмиральский час», конечно, не распространялся, а офицеры и годки пользовались им с удовольствием. Большой Зам тоже не был исключением и очень любил всхрапнуть этот часок в своей каютке. Особенно он любил это делать именно в воскресенье, когда завод замирал и не было слышно всепроникающего заводского шума.
В ближайшее воскресенье, выждав момент, когда Большой Зам после вкусного обеда, позевывая, закрылся у себя в каюте, годки вызвали Халидова наверх и подвели к кнехту. Две толстые, высотой выше колена, цилиндрические чугунные тумбы с небольшими, как у гриба, шляпками располагались как раз над временной каютой Большого Зама.
– Видишь, Халидыч, проблема-то какая: левый кнехт штормом выперло, – озабоченно сказал Роман, шлёпая рукой по шляпке чугунной тумбы. – Надо бы осадить…
Трое годков вместе с Халидовым отошли на шаг назад, и присели, сверяя уровень деформации объекта. Действительно, если приглядеться внимательно, то из-за наклона палубы левая литая болванка, казалась чуть-чуть выше правой.
– Выручай, зёма. Беда. Сантиметра на три выперло… Штормом, – поддержал Зайнутдин, вручая Халидову огроменную кувалду.
– Только надо постараться за час управиться… Прилив скоро …Иначе совсем плохо будет… Вырвет к чертовой матери, – вступил в разговор Шура Танк. – Сможешь, Халидыч? На тебя вся надежда…
Польщенный вниманием годков и таким ответственным заданием Халидыч деловито осмотрел «дефективный» кнехт, проверил увесистость кувалды и утвердительно кивнул: «Смогу, однако… Осадить мало-мало… Сделая я…
– Ну, давай, брат, трудись! – хлопнул узбека по плечу Рома. – Не подведи.
Годки заняли скрытую наблюдательную позицию около носовой ракетной установки главного комплекса. Они живо представили себе, как прямо под кнехтом, ничего не подозревая, тихо посапывает, наслаждаясь воскресной тишиной, Большой Зам…
Матрос Халидов несколько раз деловито обошёл вокруг кнехта, оценил масштаб повреждения, поплевал на ладони и, взмахнув кувалдой, со всей своей молодецкой дури вмазал по монолитной тумбе. Раздался оглушительный грохот, и кувалда со звоном отскочила от литой болванки. Работа закипела…
Осаживать на палубе корабля чугунный кнехт – это всё равно, что плющить молотком чугунную ванну в многоквартирном доме: задача такая же мелодичная, такая же тупая и такая же невыполнимая. Но Халидов подошел к решению этой задачи со всей ответственностью. Он взмахивал кувалдой, как молотобоец на рекламных советских плакатах, и обрушивал её на кнехт с такой сокрушительной силой, что годки на секунду даже забеспокоились: вобьёт же сдуру! Прямо в голову Большого Зама. Стахановец хренов! Палуба гудела, но кнехт хоть и с трудом, но держался. И Халидов неутомимо продолжал работу. Периодически он останавливался. Отходил на шаг назад, приседал и, прищуривая левый глаз, оценивал результат труда. «Идёт нэмнога», – подбадривал он сам себя вслух, и, заняв исходную позицию, снова с грохотом и лязгом осаживал кнехт кувалдой.
Чтобы прочувствовать на себе хотя бы одну маленькую нотку в той яркой гамме звуковых и эмоциональных ощущений, которую испытал на себе Большой Зам, нужно одеть на голову ведро и биться им по батарее центрального отопления.
