не хочется удержать при себе своего красавчика-мужа?
— Особенно когда у них брачный договор — не подкопаешься, как я слышала, — добавляет Сюзанна. — Если они разведутся, ей не достанется ничего. Даже алиментов на ребенка, потому что ее муж… ну вы знаете, так и не удочерил Сесилию.
— Брачный договор! — восклицает Пэтрис. — Нина что — с ума сошла? Зачем она подписала этот ужас? Да она должна из кожи вон лезть, чтобы ее муж был всем доволен!
— Ну, я не стану говорить ей, чтобы она села на диету! — произносит Джиллианна. — Пусть это сделает кто-то другой. Не хочу, чтобы она, не дай бог, снова загремела в психушку. Вы же знаете — у Нины не все дома.
Я еле удерживаюсь, чтобы не ахнуть. Когда те женщины, возле школы, намекали, что Нина сумасшедшая, я надеялась, что на деле она просто шальная, как многие дамочки в элитных пригородах. Что она лишь иногда наведывается к психотерапевту и время от времени глотает что-то успокоительное. Но, кажется, сумасшествие Нины уровнем повыше. Если эти сплетницы говорят правду, она побывала в психиатрической лечебнице. Она серьезно больна.
Ощущаю укол вины за то, что злюсь на нее, когда она дает мне неверную информацию или ее настроения меняются как по мановению руки. Это не ее вина. У Нины серьезные проблемы. Теперь много становится более понятным.
— Вот что я вам скажу. — Пэтрис переходит на шепот — наверное, чтобы я не услышала, и это означает, что она не отдает себе отчета, какой у нее громкий шепот. — На месте Нины последнее, что бы я сделала — это наняла красивую молодую служанку, да еще с проживанием в доме. Она, должно быть, с ума сходит от ревности.
Я смотрю куда-то в сторону, пытаясь не выдать того, что слышу все до последнего слова. Я сделала все, чтобы Нина не испытывала ревности. Не дай бог, чтобы у нее забрезжила даже искорка мысли, что меня интересует ее муж. Не дай бог ей узнать, что я считаю его привлекательным, и уж тем более чтобы она решила, будто между нами что-то происходит.
Признаю — да, если бы Эндрю был свободен, я бы проявила к нему интерес. Но он не свободен. И я держусь и буду держаться от этого человека как можно дальше. Нине не о чем беспокоиться.
17
Сегодня у Эндрю и Нины консультация у специалиста по фертильности.
Всю неделю оба волновались и радовались. Я слышала урывками их беседы за ужином. Насколько я поняла, Нина сдала кучу тестов на фертильность, и сегодня они будут обсуждать результаты. Нина полагает, что им придется делать ЭКО — штуку дорогую, но денег у моих хозяев куры не клюют.
Хотя Нина иногда и портит мне нервы, но как же мило эти двое планируют свою жизнь ради будущего ребенка! Вчера они обсуждали, как переделать гостевую комнату в детскую. Не уверена, кто из них радуется больше — Нина или Эндрю. Ради их блага надеюсь, что скоро их мечта сбудется.
Пока хозяева у врача, я должна присматривать за Сесилией. Присматривать за девятилетней девочкой вроде не такой уж великий труд, верно? Но девочка, кажется, поставила себе целью превратить этот труд в неподъемную задачу. Мама ее подруги привезла Сесилию домой после очередного бог знает какого урока (карате, балета, фортепиано, футбола, гимнастики — я давно потеряла счет), и та, войдя в дом, швыряет один ботинок в одну сторону, другой — в другую, а рюкзак в третью. К счастью, на улице слишком тепло, чтобы ходить в пальто, не то она нашла бы четвертое место, куда закинуть и его.
— Сесилия, — терпеливо выговариваю я. — Ты не могла бы поставить свои ботинки на подставку для обуви?
— Потом, — отмахивается она, плюхается на диван и разглаживает ткань своего бледно-желтого платья. Затем хватает пульт и включает канал с отвратительным мультиком, в котором на предельной громкости ругаются апельсин с грушей.
— Есть хочу! — заявляет она.
Я глубоко вдыхаю, чтобы успокоиться.
— Чего бы тебе хотелось?
Наверно, сейчас ка-ак запросит что-нибудь эдакое смехотворное, лишь бы меня прошиб пот. Но — удивительное дело! — она отвечает:
— Как насчет болонского сэндвича[8]?
При мысли о том, что на кухне имеются все необходимые ингредиенты, меня охватывает такое облегчение, что я даже не требую, чтобы она сказала «пожалуйста». Хочется Нине, чтобы ее доченька выросла невежей, это ее дело. Воспитание Сесилии в мои рабочие обязанности не входит.
Отправляюсь на кухню, достаю хлеб и упаковку болонской говяжьей из холодильника. Не знаю, любит ли Сесилия майонез в сэндвичах, и уж тем более не знаю, сколько его положить — немножко или побольше. Поэтому решаю просто вручить ей бутылку с майонезом, и пусть сама отмеряет точную порцию. Вот тебе, Сесилия, я тебя перехитрила!
Возвращаюсь в гостиную и ставлю еду на журнальный столик перед девочкой. Она смотрит на сэндвич, наморщив нос. Затем осторожно ухватывает его двумя пальцами. На ее лице вырисовывается отвращение.
— Фу! — кричит она. — Я не это просила!
Клянусь Господом, когда-нибудь я задушу эту девчонку голыми руками!
— Ты сказала, что хочешь болонский сэндвич. Я сделала тебе болонский сэндвич.
— Я не сказала «болонский сэндвич», — ноет она. — Я сказала «баллонный сэндвич»!
Смотрю на нее, разинув рот.
— Баллонный сэндвич? Это еще что такое?!
Сесилия хмыкает с досады и швыряет сэндвич на пол. Хлеб и колбаса разлетаются в разные стороны. Слава богу, что я не использовала майонез, так что не придется оттирать ковер.
Окей, я сыта этой девчонкой по горло. Может, это и не мое дело, но она достаточно взрослая, чтобы знать, что нельзя бросать еду на пол. А поскольку в доме, возможно, скоро появится маленький ребенок, ей необходимо научиться вести себя сообразно своему возрасту.
— Сесилия, — цежу я сквозь зубы.
Она вздергивает свой слегка заостренный подбородок:
— Ну чего?
Не знаю, что бы произошло дальше, если бы не звук открывающейся двери. Должно быть, Эндрю с Ниной вернулись от доктора. Я отворачиваюсь от девчонки и напяливаю на лицо улыбку. Уверена — сейчас сюда ворвется захлебывающаяся от радости Нина.
Вот только когда хозяева входят в гостиную, их лица не цветут улыбками.
Это еще мягко сказано. Светлые волосы Нины растрепаны, белая блузка помята. Глаза покраснели и вспухли. У ее мужа вид немногим лучше. Галстук болтается на его шее, как будто Эндрю пытался снять его, но что-то отвлекло. Да, и глаза у него, фактически, тоже красные.
Я сжимаю руки вместе.
— Все в порядке?
