на колья, третьих я привязал к кольям вокруг столба… И я отрубил конечности военачальников, царских военачальников, которые восстали…Их юношей и девушек я сжег в огне…
Двадцать человек я захватил живыми, и я вмуровал их в стены его дворца… Остальных их воинов я заморил от жажды в пустыне Евфрата».
Дракула вполне мог посостязаться с Ашшурнацирапалом. Но, поскольку Влад жил уже в христианском мире, он был лишен удовольствия с такой гордостью повествовать о своих «подвигах». Ашшурнацирапалу было проще – он свои методы вообще аномалией не считал, а был уверен, что так и надо и что тем самым он ублажает своего бога Ашшура. То есть почувствуйте разницу: для ассирийского царя его страсть к мучительству «освящалась» самим божеством, которому он поклонялся. Это принципиально – в христианском мире ни один монстр не может себя чувствовать по-настоящему свободно.
Обыкновенный садизм
Вещь, которую невозможно понять, принять, оправдать – это садизм. То есть когда человек получает удовольствие от мучений другого человека – это нечто совершенно запредельное. Нам кажется, что это само собой разумеется. Но если бы это было так, то почему тогда в истории человечества садизм – это не аномалия, а совершенно обыкновенное дело?
Ведь на самом деле, чисто технически, с точки зрения управления садизм не нужен. С точки зрения управления важна максимальная неотвратимость кары. Влад утверждал, что его практика колосажания есть эффективный метод устрашения врагов, изменников и вообще всех, кто как-либо провинился. Но история на многочисленных примерах доказывает, что практика публичного ужаса не работает.
И дело в том, что именно Ассирия и стала в веках примером того, что на чистом терроре ничего устойчивого построить нельзя. В отличие от таких империй, как Римская, позднее – Британская или Российская, она не несла подвластным ни какого-то предпочтительного для них порядка, ни закона, ни просвещения, ничего, кроме требования «подчинись или умри». Причем в мучениях.
Но достоинство человека было явлено уже в те далекие века – угроза садистского террора не может быть признана достаточным аргументом на длительную перспективу ни в какие времена. Уже через двести лет империя, основанная на кровавых триумфах Ашшурнацирапала и его потомков, рухнула под ударами персов и вавилонян. Да так, что даже государства с таким названием не осталось.
Но остался садизм. И это важно осмыслить: осуждение садизма – не результат «эволюции человеческого сознания». Просто потому, что сам садизм, сама способность человека получать наслаждение от страданий других людей – это очень глубокая и страшная проблема.
Если вы считаете, что она где-то далеко от вас, в каких-то горячих точках или внутри отдельных маньяков, то вы ошибаетесь – она внутри каждого. Просто интенсивность разная. Кто-то ограничивается тем, что занимается чисто психологическим садизмом по отношению к членам своей семьи, а кто-то просто имеет возможность реализовывать ровно те же самые потребности уже на физическом уровне, скажем так, по службе. В каждом живет «дракула». В ком-то совсем маленький, а в ком-то уже вполне пугающего размера.
Что такое либидо, Зигмунд Фрейд рассказал человечеству каких-то сто с лишним лет назад. Привязал это понятие к сексуальности и сделал отправной точкой своих построений. Однако за полтора тысячелетия до него святой Августин Гиппонский открыл нечто куда более фундаментальное – либидо доминанди – похоть доминирования. О ней уже выше упоминалось, а теперь пришла пора пояснить, что это такое.
Если вы внимательно проанализируете собственные импульсы, то обнаружите, что фрейдовское либидо определяет ваши поступки далеко не всегда. А либидо доминанди владеет вами в каждой бытовой ситуации. Каждый раз, когда вы стремитесь настоять на своем, убедить кого-то, короче, стремитесь к тому, чтобы все было «по-вашему» – это она, похоть доминирования.
Но, разумеется, с микроуровня она переходит на макроуровень. Взаимоотношения между странами и народами определяются ею же. Августин считал, что римляне были чемпионами в этом смысле. Именно либидо доминанди созидает империи, но и оно же разрушает человека как образ Божий. Августин считал похоть господства, самоутверждения важнейшим следствием той катастрофы, которая именуется в христианстве «первородным грехом». Ведь если вы возьмете на себя труд внимательно прочитать о том, что произошло в Эдемском саду, то обнаружите, что змей соблазнил Адама и Еву, пробудив в них вовсе не сексуальное либидо, а именно либидо доминанди. Он обещает им: «будете как боги». И именно это становится тем искушением, которому они не могли противостоять.
И уже в их детях явлены последствия – Каин убивает Авеля, и так начинается история человечества. Человек, отказавшийся от жизни в единстве с Богом – источником Бытия, оказывается неизбежно в ловушке своей изолированной самости, которую он стремится утверждать, начиная с конфликта с братом, с женой и заканчивая мировыми войнами.
Самое радикальное отрицание либидо доминанди – это весть Христа. «Иисус же, подозвав их, сказал: вы знаете, что князья народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими; но между вами да не будет так: а кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою; и кто хочет между вами быть первым, да будет вам рабом; так как Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих» (Мф. 20: 25–28).
Это тотальная революция, это опрокидывание всех базисных приоритетов падших людей – любовь как самоотречение и самопожертвование. Жизнь не для себя, но для других, которые тебе уже не «другие», но ближние. Весь гуманистический дискурс был бы без этой революции Иисуса просто невозможен.
Конечно, многие этого не понимают просто потому, что привыкли к гуманистическому дискурсу как к чему-то само собой разумеющемуся. Но без Христа само собой разумеется только либидо доминанди.
И Ницше, назвав его «волей к власти», абсолютно логично усматривал в нем основу для ценностей человечества, для которого «Бог умер». Он писал: «Где я находил живое, там находил я и волю к власти; и даже в воле слуги – и там я находил волю стать владыкой». Ницше был уверен: «Что сильнейшему должно служить слабейшее, в этом слабейшее убеждается своей волей, стремящейся стать владыкой над еще слабейшим: одной лишь этой радости не согласно оно лишиться».
Если отрицать Христа как того, кто ведет нас к преодолению либидо доминанди, то вы не просто с ним никак и никогда не сумеете справиться, но больше того – справляться с ним и не имеет никакого смысла. А имеет смысл сделать то, к чему призвал Ницше – построить иерархию исходя из того, в ком воля к власти сильнее. Вернее,
