Читаем без скачивания Оттепель - Роман Смирнов

была чем-то средним между догадкой и расчётом. Расчёт был его территорией. Догадка — чужой.

— А здесь — другое. Река широкая, берега низкие, рельефного преимущества нет. Переправа технически сложнее. Но Гальдер не ждёт нас здесь.

— Почему вы так думаете?

— Потому что нет смысла. Наши главные силы у Кременчуга, перебросить их незаметно на триста километров — задача, которую немецкая разведка не может пропустить. Колонны, эшелоны, пыль на дорогах. Это видно.

— Значит, нужно сделать так, чтобы не было видно.

— Именно. Нужно, чтобы Гальдер до последнего думал — мы идём на Кременчуг. Демонстрация: понтоны, артиллерия, ложные колонны. Радиообмен, который немецкие слухачи перехватят и поверят. А настоящая переброска — ночью, малыми группами, по просёлкам.

Василевский говорил быстрее, чем обычно. Сталин заметил, что ускорение началось минуту назад, когда карандаш коснулся Запорожья: с этого момента Василевский перестал излагать доклад и стал думать вслух, сам ещё не зная, куда мысль его выведет. Шапошников так не делал. Шапошников приходил с готовым. Василевский пришёл с процессом, и в этом было что-то, чего в этом кабинете ещё не бывало.

Сталин молчал. Смотрел на карту, на излучину Днепра у Запорожья, на острова, разбросанные по руслу, как камни в ручье.

— Подождите, — сказал он. — Вот эти острова. Они большие?

— Да. — Василевский взял один из снимков, положил поверх карты. — Их там больше десятка. Вот этот, — он ткнул карандашом, — восемьсот метров в длину, лес, кустарник. И этот, южнее, — триста метров, но с высотой, можно поставить наблюдателя. Я пока считал в уме, без штаба. Можно использовать как промежуточные базы. Ночью высадить передовые группы, накопить на островах пехоту, сапёров, средства переправы. А потом — одновременно, с островов и с берега, на широком фронте.

— На каком фронте? Двадцать километров?

— Двадцать. Может, больше. Гальдер не сможет накрыть артиллерией всё сразу. Ему придётся выбирать, и пока он выбирает — мы уже на том берегу.

— А плотина? — спросил Сталин. — ДнепроГЭС стоит выше по течению. Если взорвут — что с переправой?

Он знал, что плотина цела. В сентябре, когда Кирпонос отходил за Псёл, сапёры запрашивали разрешение на подрыв, стандартная процедура при отступлении. Сталин запретил. Волков помнил, чем кончился подрыв в той, другой истории: тысячи своих, солдат и беженцев ниже по течению, о которых никто не подумал, когда нажимали на рукоятку. Одно слово на телеграмме: «Запрещаю.»

Василевский посмотрел на карту. ДнепроГЭС, серая полоска поперёк реки, севернее города.

— Вот это и есть главная проблема, товарищ Сталин. Если немцы взорвут — вода хлынет вниз по течению, и переправа станет невозможной на несколько суток. Может, дольше. Значит, плотину нужно или захватить, или блокировать подходы, чтобы их сапёры не подошли с зарядами. Отдельная операция, одновременно с переправой.

— И всё это вместе — немалый риск.

— Риск, — согласился Василевский. И замолчал, и опустил карандаш на стол, и Сталин увидел, что острие чуть дрожит, на миллиметр. — Но и Кременчуг — риск. Только другой. Там мы рискуем людьми, здесь рискуем замыслом. Вопрос в том, что нам дороже.

Оба молчали. Думали об одном. Ждали, кто скажет первым.

— Кирпонос справится? — спросил Сталин.

— Кирпонос осторожен. Ему нужен план, расписанный до батальона. Если дать такое и дать время — справится. Но ему нельзя менять план на ходу, он не из тех, кто импровизирует. Значит, план должен предусмотреть всё: и плотину, и контрудар Клейста, и распутицу, и случай, если демонстрация не обманет.

— А если демонстрация не обманет?

— Тогда отменяем и возвращаемся к Кременчугу. Теряем две-три недели, но людей не теряем. Лучше потерять время, чем армию.

Это было сказано просто, без нажима, но Сталин услышал в этих словах то, что слышал от Шапошникова: армия дороже города, дороже срока, дороже амбиции. Василевский учился у правильного человека. Герои выигрывают битвы. Штабисты выигрывают войны. И Шапошников, зная это, вырастил преемника из своего материала, не блестящего, а надёжного.

— Хорошо, — сказал Сталин. — Допустим, мы на том берегу. Что дальше?

Василевский встал, подошёл к карте на стене. Выпрямился, по-другому, чем входил, без полупоклона, с карандашом в руке, как с указкой. Его выслушали и не отвергли. Для него этого было достаточно.

— После захвата плацдарма — удар на север, вдоль западного берега. Не в степь, а по берегу, где дороги, где мосты, где снабжение. В тыл тем частям, которые стоят у Кременчуга и ждут нашего лобового удара. Клейст окажется между двух огней: Кирпонос давит с юга, а с фронта — те силы, что остались у Кременчуга для демонстрации. Не лобовой удар — охват.

— То есть то, что мы и говорили, — сказал Сталин. — Манёвр, не лоб.

— Да, товарищ Сталин. Именно так.

— Сколько времени на подготовку?

— Месяц. Минимум. Распутица кончится к концу апреля, земля просохнет к маю.

— К маю, — повторил Сталин.

Май сорок второго. Год войны. В той истории, которую он помнил, в мае сорок второго была Харьковская катастрофа: окружение, сотни тысяч пленных, дорога на Сталинград. Здесь Харькова не будет. Здесь будет другое. И это другое уже не сверишь ни с чем, потому что мир, в котором Гитлер был жив, Америка воевала с Германией, и советские генералы гибли в котлах, — того мира больше не существовало. Подсказки кончились в декабре. Война продолжалась. Каждый день — новая страница, написанная вслепую, без черновика.

— Готовьте два варианта, — сказал он. — Кременчуг — основной, открытый, для всех. Запорожье — закрытый, для меня и для вас. Ни Коневу, ни Рокоссовскому, ни Кирпоносу. Когда закрытый будет готов — тогда решим, какой из двух пойдёт в дело.

— Понял, товарищ Сталин.

— И ещё одно, — сказал Сталин. — Почему вы написали это на полях? Почему не в тексте плана?

Василевский не ответил сразу. Стоял у карты, карандаш в руке, смотрел не на Сталина, а на острова у Запорожья, на зернистые снимки, лежавшие на столе.

— Потому что Борис Михайлович написал план, — сказал он наконец. — И я… не был уверен, что имею право его оспаривать. Даже на полях.

Человек, два месяца принимавший дела у живой легенды, не решается возразить легенде вслух. Пишет карандашом на полях. Карандаш можно стереть.

— Александр Михайлович, — сказал Сталин, и Василевский вздрогнул: впервые по имени-отчеству, не по фамилии. — Шапошников болен. Это вы знаете лучше меня. План, который он написал, — последний план, который он напишет полностью. Дальше — ваши планы. И в ваших планах сомнения должны быть в тексте. Не на полях. В тексте. Сомнение в тексте — это мысль. Сомнение на полях — это страх. Вы не имеете права