Читаем без скачивания Оттепель - Роман Смирнов

до тех пор, пока германские войска не будут выведены со всех оккупированных территорий. Это — моя позиция, и я от неё не отступлю.»

Красиво. Твёрдо. Но Сталин прочитал и следующий абзац:

«Однако я не могу не обратить Ваше внимание на то, что моя позиция — не единственная в моём правительстве. Есть люди, которые считают иначе, и число их растёт. Война без Америки — тяжёлое бремя для Британии. В Африке Роммель стоит у Газалы и готовит новое наступление; Окинлек просит подкреплений, которых я не могу дать, не ослабив метрополию. В Атлантике подводные лодки Дёница за февраль потопили восемьдесят судов — больше, чем верфи спускают на воду, и каждый потерянный транспорт означает тысячу тонн груза, которые не дойдут ни до Ваших портов, ни до наших. Бомбардировочное командование бьёт по Руру каждую ночь, и каждую ночь не возвращается десяток экипажей, и газеты печатают списки, и вдовы стоят у почтовых ящиков. Мы несём это бремя, и будем нести. Но бремя подтачивает волю, и Бек это знает. Его стратегия — не военная. Она политическая. Он хочет расколоть нас не на поле боя, а за столом переговоров. И если мы — Вы и я — не будем действовать согласованно, он может в этом преуспеть.»

Сталин положил письмо на стол. Посмотрел на Молотова.

— Прочитайте.

Молотов взял листы, читал медленно, внимательно, строка за строкой. Лицо не менялось — Молотов умел не менять лицо, когда читал.

— Майский, — сказал Сталин, пока Молотов читал. — Ваше впечатление. Не от письма — от ужина. Как Черчилль выглядел?

Майский отставил стакан.

— Устал. Похудел. Пьёт больше, чем в прошлом году, но держится. Главное — он зол. Не на нас, не на Бека. На Рузвельта. Он ждал, что после Пёрл-Харбора Америка войдёт в европейскую войну. Не вошла. Ленд-лиз идёт, но солдат нет. Черчилль воюет один, и злится, что один.

— Один — это без нас?

— Без Америки. Мы — союзники, но мы далеко, и общей границы с Германией у Англии нет. Для Черчилля «один» значит — без высадки во Франции, без второго фронта в Европе, без американских дивизий, которые оттянут на себя немецкие. Он воюет в Африке против Роммеля, в Атлантике против подводных лодок, бомбит Рур по ночам и теряет самолёты. Но это не тот удар, который решает войну. Это — изматывание, а изматывание работает, только если есть время. А Бек время покупает. Каждый мирный жест — месяц без давления, месяц, в который английская общественность задаётся вопросом: зачем мы воюем, если немцы сами свергли Гитлера?

Молотов закончил читать. Положил письмо на стол, снял пенсне, протёр.

— Черчилль просит о двух вещах, — сказал он. — Первая — координация. Чтобы мы с ним согласовывали ответы на любые шаги Бека. Ни один из нас не отвечает Берлину, не посоветовавшись с другим.

— Разумно.

— Вторая — действие. Черчилль хочет, чтобы мы оба публично подтвердили: никаких переговоров с Берлином, пока немецкие войска стоят на чужой территории. Совместное заявление. Через Красный Крест провели обмен пленными — теперь через те же каналы дадим понять: обмен — одно, мир — другое.

— Это мы уже сказали, — заметил Сталин. — В январе, в первом ответе Беку.

— Сказали для Женевы. Черчилль хочет, чтобы услышал весь мир. И в первую очередь — те в Лондоне, кто хочет торговаться.

Сталин встал, подошёл к окну. Ночная Москва за стеклом, фонари, редкие огни, тишина военного города. Снег на кремлёвских крышах, белый, чистый.

Черчилль был прав, и он боялся, и в этом страхе была та честность, которой Сталин от него не ожидал. Черчилль не скрывает, что его позиция уязвима. Не скрывает, что в его собственном правительстве есть люди, готовые к компромиссу. Он пишет Сталину, потому что Сталин — единственный союзник, который не будет торговаться.

Потому что Сталин воюет не за колонии и не за торговые пути. Сталин воюет за землю, на которой стоят его города, и пока немцы стоят на этой земле — торговаться не о чем.

— Вячеслав Михайлович. Что мы получаем, если соглашаемся?

Молотов надел пенсне обратно.

— Координацию. Это ценно. Если Бек обратится к Лондону — Черчилль скажет нам первым. Если обратится к нам — мы скажем Черчиллю. Бек не сможет играть одного против другого.

— А что теряем?

— Свободу рук. Пока нет совместного заявления — мы можем отвечать Беку как хотим, в любом темпе, на любых условиях. После заявления — мы связаны словом. Каждый наш шаг будет виден Лондону. И Лондон будет виден нам.

— Это не потеря, — сказал Сталин. — Это обмен. Мы отдаём свободу маневра — получаем гарантию, что Англия не выйдет из войны за нашей спиной.

— Черчилль не выйдет, — уточнил Молотов. — Черчилль. А после Черчилля?

Правильный вопрос. Черчилль — человек. Люди болеют, устают, проигрывают выборы. Если в Лондоне сменится правительство, придут те, кто хочет торговаться, — совместное заявление останется бумагой. Бумага не воюет.

— После Черчилля будет видно, — сказал Сталин. — Сейчас Черчилль есть, и с ним нужно работать.

Он вернулся к столу. Сел. Посмотрел на письмо, лежавшее между двумя стаканами остывшего чая.

— Ответим так. Принимаем координацию. Ни мы, ни они не отвечают Берлину без взаимного уведомления. Совместное заявление — согласны, но формулировку готовим вместе, слово за словом. Ничего, что можно истолковать как готовность к переговорам. Ничего, что можно истолковать как отказ от мира в принципе. Тонкая линия, Вячеслав Михайлович. Пройдём по ней.

— Я подготовлю проект ответа. К утру.

— К утру.

Молотов кивнул. Встал. Майский тоже поднялся, портфель снова у груди.

— Иван Михайлович, — сказал Сталин. — Когда вернётесь в Лондон, передайте Черчиллю от меня устно, не на бумаге. Одну фразу.

Майский ждал.

— Скажите: Россия не торгуется. Россия воюет. И будет воевать, пока не победит. Пусть это знает Черчилль. И пусть это знает Бек.

Он помолчал и добавил тише, уже не для передачи:

— На бумаге мы будем тоньше. Но Черчиллю сейчас нужно не тонкое, а твёрдое. Ему нужно знать, что мы стоим. Остальное — потом.

Майский кивнул. По лицу его было видно, что он запомнил, и что запомнит точно, и что передаст точно, потому что за десять лет в Лондоне он научился передавать слова так, чтобы они звучали одинаково на обоих языках.

Они вышли. Дверь закрылась. Кабинет опустел.

Сталин сидел за столом, перед двумя листами черчиллевской бумаги и тремя стаканами холодного чая. Час ночи. За стеной, в приёмной, Поскрёбышев ещё на месте — он всегда на месте, пока Сталин в