Читаем без скачивания Оттепель - Роман Смирнов

— Слушаюсь.

— И ещё одно. Ваш план работает, если Гальдер не перебросит резерв к выступу до того, как вы замкнёте кольцо. Посчитайте время: сколько вам нужно на окружение и сколько ему на переброску. Если его время меньше вашего, план не работает. Если больше, работает. Геометрия без арифметики не бывает, Константин Константинович.

Рокоссовский чуть улыбнулся, едва заметно, уголком рта.

— Михаил Петрович.

Кирпонос выпрямился.

— Вы предложили два варианта, и это хорошо. Но когда я спросил «а ещё южнее», вы ответили «рискованно». Генерал, который командует полумиллионом человек, не имеет права говорить «рискованно» и останавливаться. Рискованно это начало разговора, а не конец. Доработайте южный вариант. Днепропетровск, Запорожье, посмотрите всё. Острова, плотина, ширина реки, всё это задачи, не приговоры. Решения есть, их нужно найти. К маю жду от вас полный анализ участка от Кременчуга до Запорожья.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— Общее для всех. Не торопите меня с решением. Я не скажу сейчас, где и когда. Скажу, когда буду уверен. А буду уверен тогда, когда каждый из вас привезёт мне план, в котором учтено всё: лучший случай, худший и запасной вариант на случай, если первый не сработает. Война не прощает одного плана. Война прощает только два.

Он помолчал.

— И последнее. Вы первые советские генералы, которым предстоит атаковать подготовленную оборону умного противника. Не фанатика, не безумца, а профессионала. Гальдер знает своё дело. Клейст знает своё. Они будут готовы, и они не побегут. Это будет трудно. Труднее, чем всё, что было до сих пор. Готовьтесь к этому.

Конев, Рокоссовский, Кирпонос встали одновременно, по привычке, вбитой годами: когда командующий заканчивает, встаёшь.

— Вопросы?

— Разрешите, — сказал Рокоссовский. — Координация между фронтами. Если мы атакуем одновременно, Гальдер не может перебрасывать резервы. Если по очереди, может.

— Правильный вопрос. Василевский готовит общий план. Координация через Генштаб. Но инициатива ваша. Каждый знает свой участок лучше, чем Москва. Планируйте сами, координируйте через Василевского.

— Понял.

— Свободны. Доклады к маю.

Они вышли. Дверь закрылась.

Сталин вернулся за стол. Папка Василевского лежала на месте, раскрытая на карте южного фронта, и в правом верхнем углу, карандашом, мелким почерком, было написано: «А если не Кременчуг?» Он закрыл папку и убрал в левый ящик, к срочному. Три доклада придут к маю. Из трёх нужно будет собрать один, и этот один ляжет на стол приказом, и отменить его будет нельзя.

Он снял трубку телефона.

— Соедините с Василевским.

Василевский ответил через полминуты.

— Александр Михайлович. Кирпоносу направьте группу топографов для работы на участке от Днепропетровска до Запорожья. Негласно. Оформите как плановую геодезическую съёмку. Срок — три недели.

— Понял, товарищ Сталин.

Он положил трубку. Сел за стол. Придвинул к себе следующую папку.

Глава 12

Стокгольм

Шестнадцатого апреля, в одиннадцать часов утра, Молотов вошёл в кабинет на втором этаже главного корпуса Кремля без стука и положил на стол перед Сталиным три листа машинописного текста, скреплённых сверху чёрной канцелярской скрепкой, и Сталин, сидевший в эту минуту над недельной сводкой по железнодорожным перевозкам, поднял голову, увидел Молотова, увидел листы, и понял, что прибыл документ, которого они с Молотовым ждали с конца марта, с того дня, когда советский военный атташе в Стокгольме Никитин передал шифровкой первое короткое сообщение: «Запрос конфиденциальной встречи. Уровень — Гюнтер. Тема — гуманитарная». Гюнтером был Кристиан Гюнтер, министр иностранных дел Швеции, и сам факт того, что запрос пришёл за его подписью, означал, что речь идёт не о дипломатической рутине, а о посредничестве на государственном уровне, и что посредничество — единственное, чем Швеция могла быть полезна в эту весну, потому что прямого участия в войне Швеция избегала, нейтралитет хранила, и через стокгольмские каналы за последние полгода прошли две из трёх известных Сталину европейских разведсетей.

Через двадцать дней после первой шифровки Никитина. Канал — шведский МИД, не Красный Крест. Уровень — государственный, не гуманитарный.

— Бек, — сказал Молотов. — Через Гюнтера. Передал лично нашему послу вчера в семнадцать часов.

Молотов был в чёрном костюме, в чёрном пенсне, с серым лицом, и стоял перед столом ровно так же, как стоял в январе с конвертом Красного Креста. И эта статичность фигуры, не изменившаяся за три месяца, была частью его манеры приносить документы: одинаковая поза для документов разной важности, потому что Молотов считал, что важность должен оценивать тот, кому документ адресован, а его, Молотова, дело — донести.

Сталин взял листы. Перевод был выполнен на русском языке аккуратной машинописью с пометками карандашом на полях, рукой Молотова, в которых выделялись узловые формулировки шведского текста.

«Правительство Королевства Швеции, исходя из своих традиционных принципов нейтралитета и стремления к облегчению страданий мирного населения в зонах боевых действий, имеет честь довести до сведения Правительства Союза Советских Социалистических Республик предложение, переданное по дипломатическим каналам Правительством Германии и относящееся к участку линии фронта по реке Западная Двина от города Полоцка до города Витебска включительно. Предложение состоит в следующем. Стороны обоюдно прекращают активные боевые действия на указанном участке сроком на тридцать (30) суток с целью проведения работ по эвакуации мирного населения из прифронтовой полосы, обеспечения доступа представителей Международного Комитета Красного Креста к освобождённым населённым пунктам, осуществления контролируемой передачи медикаментов и продовольствия для гражданских нужд, а также сбора и захоронения тел погибших. Прекращение боевых действий не распространяется на иные участки фронта и не имеет политического характера. По истечении тридцатидневного срока стороны уведомляют друг друга через посредничество Шведского Королевства о готовности к возобновлению активных действий или о согласии на продление перемирия. Правительство Королевства Швеции готово выступить гарантом соблюдения условий и предоставить наблюдателей из числа сотрудников шведского посольства в Москве и Берлине…»

Сталин дочитал до конца страницы, перевернул, прочитал вторую, перевернул ещё раз, прочитал третью, в которой содержались технические уточнения и приложения относительно режима наблюдения, маршрутов проезда нейтральных представителей и протоколов уведомления. Потом отложил листы на стол, лицевой стороной вниз, и встал.

Подошёл к окну. За окном было апрельское московское утро, серое, с тающим снегом на крышах кремлёвских зданий и с лужами на брусчатке двора, в которых отражалось небо, и небо в лужах было чище, чем над головой, потому что в лужах оно было ограничено и тем самым казалось более определённым, и это был эффект, на котором, может быть, держится вся живопись, и который Сталину всегда нравился, хотя он никогда об этом никому не говорил, считая, что наблюдения такого рода Сталину не положены.

Тридцать