укладки на соседнюю кровать, щёлкнул замками и откинул крышку. Ларингоскоп он выхватил не глядя, рукой, знавшей укладку наизусть.
— Интубация! — голос реаниматолога ударил по палате. — Коровин, трубу, семёрку! Зиновьева, кислород, высокий поток! Ордынская, ко мне, держишь сосуды!
Палата пришла в движение. Коровин рвал упаковку с эндотрахеальной трубкой и зубами сдёргивал колпачок со шприца для манжеты. Зиновьева крутила вентиль кислородного баллона у стены, и шипение газа влилось в клокотание Катиного дыхания. Дежурная медсестра прижалась к стене с лотком ампул, и Семён махнул ей рукой, освобождая подход к изголовью.
Ордынская подошла к кровати с другой стороны.
Инструментов она не доставала. Биокинетику инструменты ни к чему. Лена занесла обе ладони над грудью девочки, в десяти сантиметрах от сорочки, не касаясь, и закрыла глаза. Семён видел, как у неё напряглись плечи, как сошлись брови, как пальцы чуть согнулись, словно она удерживала между ними что-то тяжёлое и скользкое.
Биокинез не лечил разрушенный эндотелий. Залатать капилляры, прохудившиеся по всему телу, Лена не могла. Она делала единственное, что было ей по силам: обжимала сосуды снаружи, усилием воли сводила стенки протекающих капилляров в лёгких, как пальцами зажимают надорванный шланг. Плазма продолжала сочиться, но медленнее. Это давало время. Буквально минуты.
Тарасов запрокинул девочке голову, ввёл клинок ларингоскопа в правый угол рта и отжал язык влево. Семён стоял рядом и видел, как реаниматолог приподнял рукоятку, открывая надгортанник, как блеснул в свете лампы влажный вход в гортань.
— Трубу, — бросил Тарасов, не отрывая взгляда.
Коровин вложил трубку ему в правую руку прямой, выверенной подачей. Тарасов провёл её вдоль клинка, мимо голосовых связок, вниз, в трахею, движением, в котором не нашлось места ни лишнему миллиметру, ни секунде промедления. Вынул клинок. Коровин раздул манжету, подсоединил мешок Амбу и сжал его.
Грудная клетка девочки приподнялась. Ровно, симметрично, под давлением чистого кислорода, шедшего теперь прямо в лёгкие, минуя залитую пеной глотку.
— Дыхание есть, — сказал Тарасов, прижав фонендоскоп к боку девочки. — С обеих сторон. Стоим в трахее.
Розовая пена на губах перестала прибывать. Коровин ритмично сжимал мешок, и с каждым сжатием в синюю кожу Кати возвращался намёк на живой цвет, бледный, медленный, но возвращался.
Семён выдохнул. Только теперь он понял, что не дышал последние полминуты.
Ордынская покачнулась.
Семён повернулся к ней. Лена стояла с закрытыми глазами, ладони по-прежнему висели над грудью девочки, но из правой ноздри у неё текла кровь, тонкой струйкой по губе, по подбородку, и капала на воротник халата. Лицо стало серым.
— Лена, — сказал Семён.
— Держу, — ответила она, не открывая глаз. Голос был ровным, и Семён слышал, чего ей стоила эта ровность. — Не отвлекай. Отпущу — снова потечёт.
Он обернулся к двери.
В дверном проёме стоял Грач.
Денис Грач вжался спиной в дверной косяк. Руки висели вдоль тела, и кисти у него подрагивали мелко, как у человека на морозе. Лицо побелело до цвета извёстки, и Семён видел, как ходит у него кадык, раз, другой. Глаза смотрели на кровать, на трубку во рту девочки, на кровь под носом Ордынской, и в этих глазах стояло то, чего Семён за всё время знакомства у Грача не видел ни разу. Страх. Это было странно для него.
Он шагнул к двери и перехватил Грача за локоть. Локоть был твёрдым, сведённым, и под пальцами Семён ощутил, как дрожит у диагноста рука. Он потянул его в палату, к кровати, силой, не давая упереться.
— Смотри на неё, Денис, — сказал Семён.
Голос вышел жёстче, чем Семён от себя ожидал, ниже и ровнее, с той командной паузой между словами, которую он сотни раз слышал от Разумовского и которую никогда не умел повторить. Сейчас она пришла сама.
Грач моргнул. Взгляд дёрнулся от двери к кровати, к трубке, к мешку Амбу в руках Коровина, к Ордынской с окровавленным лицом. Семён увидел, как Грач сглотнул, как грудь его поднялась на глубоком вдохе.
— Тромбоцитопения, — проговорил Грач хрипло. — Анемия. Эндотелий. Утечка системная.
— Сейчас неважно, как это называется, — сказал Семён. — До твоего диагноза она не доживёт, если мы её не удержим. Включайся.
Грач кивнул. Один раз, коротко.
Аппарат ИВЛ принял девочку на себя через десять минут. Тарасов подключил контур, выставил параметры, и грудная клетка Кати стала подниматься и опускаться в заданном ритме, ровно, без клокотания. Монитор над кроватью показывал, как сатурация ползёт вверх: восемьдесят два, восемьдесят семь, девяносто один. Цифры горели зелёным.
Тарасов стянул перчатки, тыльной стороной запястья утёр пот со лба и привалился плечом к стене. Лицо у него блестело, и на халате под мышками проступили тёмные круги.
— Удержали, — сказал он. — Пока удержали. Но если мы не поймём, что её жрёт, через сутки повторится. И в следующий раз я её не вытащу.
Семён это понимал. Интубация и кислород вернули девочке дыхание, ИВЛ выиграл им время, биокинез Ордынской держал капилляры. Работало это против следствия. Причина оставалась там же, где была час назад, и пока у неё имелось только одно имя, список из двенадцати отвергнутых диагнозов на доске в ординаторской.
— Зиновьева, — сказал Семён. — Тотальный осмотр. Снимаем всё. Сорочку, бельё, носки. Каждый сантиметр кожи под лампой.
— Уверен? — тихо спросила Александра.
— Да, — твердо ответил Семен. С каждым днем он все больше был уверен. В себе. И в диагнозах которые ставил.
* * *
Существо на троне поднялось во весь рост, и Фырк задрал голову.
Орёл. Огромный, размером с колокольню, сотканный из звёздного света. Тело его состояло из множества крошечных огней, мерцавших и перетекавших друг в друга, и сквозь эти огни Фырк различал тёмную базальтовую спинку трона.
Орёл держал крылья сложенными, и каждое перо складывалось из созвездий, тлеющих собственным холодным светом. Вместо глаз у него горели две белые звезды без зрачков, и когда орёл посмотрел вниз, на арену, Фырк ощутил этот взгляд кожей, сквозь мех, как ощущают жар от приоткрытой печи.
Он наклонил голову. Из воздуха перед ним соткался свиток, длинный, полупрозрачный, испещрённый строками света. Орёл подцепил его когтем, развернул и откашлялся.
Звук получился такой, словно где-то глубоко под лунной корой сдвинулись и потёрлись одна о другую две тектонические плиты. Фырк прижал уши к затылку.
— Дело номер восемьдесят четыре, литера «А», с пометкой «бис», — произнёс орёл, и голос его оказался скучным, ровным, тягучим, голосом существа, зачитавшего за вечность тысячи таких дел. — Обвиняемый: дух-хранитель четвёртого ранга. Вид…
Орёл прищурил одну звезду, разбирая строку на свитке.
— … бурундук, — закончил он. — Обвиняется в систематическом нарушении Параграфа четырнадцать, пункт «Б»,
