в четвёртой палате. Его здесь не было. А школа его работала.
* * *
Лев развернул плечи, и три ложи, которые он занимал, разом сделались ему тесны. Грива с тлеющими искрами всколыхнулась, передняя лапа опустилась на каменный бортик, и от движения этой громады по арене прошла тень.
— Совет, — прогудел лев, и низкий рокот пополз по ярусам, отражаясь от базальта. — Смертный, которого вы зовёте угрозой, вернул дыхание той, кого хранил я сам, в Москве, когда нить её жизни истончилась до волоса. Там, где другие рвут Равновесие, этот человек его латает. Он остановил Архивариуса, пожиравшего духов, в тот самый час, когда мы, Совет, глядели в сторону и не желали видеть.
Шипа спрыгнула с бархатной подушки и встала рядом со львом. Возле его громады кошка казалась совсем крошечной, но хвост она держала трубой, а уши развернула вперёд.
— И моего подопечного он вытащил, — сказала Шипа, и голос её прозвучал тонко, но твёрдо. — Я была рядом и видела его руки. Другие одарённые держат духов на страхе и на крови. Этот держит на преданности. Я пришла на ваш суд сама, по своей воле, и никто меня сюда не звал. Разве страх приводит на чужой суд добровольцем?
Орёл вскинул голову. Звёздные перья на его загривке встопорщились, и по залу прошла волна холодного света, придавившая шёпот на верхних ярусах. Он смотрел на льва и кошку сверху вниз, и Фырк понял, что орёл готовится смести их заступничество одним словом, как сметают крошку со скатерти.
Тогда Фырк шагнул вперёд.
Усы он на этот раз не расправлял и важной позы двуногого не принимал. Для шуток и казуистики она годилась, для жонглирования словами, которых не знал ни один из сидевших в зале. Время шуток вышло.
— Вы сидите здесь, на Луне, над целым миром, — начал он, и собственный голос перестал дрожать на втором слоге. — Вы боитесь, что один смертный стал слишком силён. Силён, верно. Только вы не видели, на что он тратит свою силу. Королевств он не берёт. Алтарей под себя не строит. Он по двое суток не отходит от стола, чтобы вытащить с того света чужого ребёнка, и не просит за это ни поклонения, ни даже простого спасибо. Вы зовёте нас, духов, Хранителями. Так вот, мой двуногий хранит крепче, чем половина этого зала.
Фырк поднял мордочку к трону, к двум белым звёздам, горевшим без зрачков.
— Разорвёте связь, и вы отнимете у этого мира единственный шанс остановить того, кто и вправду пожирает духов, выкачивает их Искру и набивает ею свои батареи, — Фырк обвёл взглядом ярусы, медведя с рунами, змею на кольцах, ястреба, сову, безымянные сгустки света под сводом. — Решайте сами, кто для вас опаснее: смертный, что лечит чужих детей, или маг, что мастерит батарейки из наших с вами душ.
В амфитеатре повисла тишина, плотная, мёртвая, какой Фырк не слышал даже в космическом вакууме над кратером. Сотни древних молчали. Орёл медленно опустил коготь со свитком, и звёздные перья на его загривке улеглись.
Глаза тысячелетних духов скрестились на крошечном буром комке посреди арены. Медведь, змея, ястреб, сова и безымянные сгустки света под сводом смотрели на Фырка все разом. Фырк стоял, задрав хвост и расправив усы, и выдерживал эти взгляды, потому что отводить глаза его двуногий не учил.
— Совет удаляется, — произнёс орёл, и голос его утратил угрозу, сделавшись ровным и тяжёлым. — Защита услышана. Подсудимый ждёт решения.
Свет звёздных столбов у входа в зал дрогнул. По арене прокатилась едва уловимая рябь, словно что-то далёкое и тревожное коснулось астрального полотна, и Фырк, единственный во всём зале, навострил уши. За пределами Совета, за орбитой Луны, на синем шаре над головой что-то происходило. Что именно, Фырк пока не знал, но шерсть на загривке у него встала дыбом сама собой, и он узнал это ощущение. Так тянуло его всякий раз, когда двуногому грозила беда.
Ярусы пришли в движение. Древние поднимались с каменных лож, тяжело, неспешно, и совещание начиналось.
* * *
Передо мной стоял русский. Взрослый, сильный, с холодными умными глазами, и эти глаза я знал. Я видел их каждое утро в зеркале когда брился. Тот же разрез, тот же светло-серый цвет, та же манера смотреть в упор не мигая. Лицо было незнакомым, и всё же я узнавал в нём собственные черты, постаревшие на тридцать лет, доставшиеся мне вместе с телом Ильи Разумовского.
Браслет на запястье шевельнул холодком. Впервые за весь день забрало в моей голове встретило давление, мягкое, прощупывающее, шедшее от человека напротив. Отец пробовал мой разум на прочность. Забрало держало. Глаза мои оно не уберегло, кто-то лгал им с самого утра, у калитки, в квартире, в кафе. В мысли мои отец войти не мог, и по тому, как сузились его глаза, я понял, что он это почувствовал.
— Значит, это ты, — сказал я. Голос вышел ледяным.
— Я, — ответил Радулов. — И времени у нас мало. Идём со мной, Илья. Серебряный скоро сообразит, что его ищеек обвели вокруг пальца, и тогда здесь станет тесно.
— Я сказал, нет.
Радулов не стал спорить. Голоса он не повысил и в уговоры пускаться не стал. Лицо его осталось спокойным, деловым, лицом человека, решающего рабочую задачу. Он завёл руку под пиджак и вынул пистолет.
Пистолет был тяжёлым, армейским, с воронёным стволом. Радулов поднял его и навёл Нике в живот.
Ника замерла. Я услышал, как оборвалось у неё дыхание.
— Прости, сын, — сказал Радулов, и в голосе не было ни злорадства, ни торжества, одна усталость. — На долгие семейные разговоры у меня времени нет. И на уговоры нет. Вперёд.
Холодная ярость поднялась во мне. Та, что приходит, когда на столе всё идёт наперекосяк и думать надо точнее обычного. Я мог броситься на него. Три шага, и я знал, куда ударить, как свалить человека его комплекции, как переломить кисть, державшую оружие. Мои руки помнили анатомию лучше, чем устав вежливости, и я отчётливо, до хруста, представил, как вырываю отцу гортань голыми пальцами.
Только ствол смотрел в живот Ники. Туда, где рос наш ребёнок размером с виноградину, со своим крошечным сердцем. Один спазм пальца на спусковом крючке, и я терял обоих.
Я медленно разжал кулаки, взял Нику за руку, завёл её себе за спину и закрыл собой от ствола. Посмотрел отцу в глаза и коротко кивнул: веди.
Мы шли по тоннелю в молчании. Ника один раз попробовала заговорить, шёпотом, и Радулов оборвал её,
