вместо злости проступило скупое уважение. Потом он отвернулся от неё и снова посмотрел на меня. Он ей не ответил. Её слова для него были шумом, который можно переждать.
Я заговорил, не дожидаясь, пока он начнёт.
— Люди на улицах Эфеса, — сказал я ровно. — Они бродят пустыми скорлупками. Лицевые подёргивания, заторможенность, провалы в памяти. Экстрапирамидный синдром у целого города. Это твоя установка?
Радулов молчал. Я смотрел ему в лицо и задал второй вопрос.
— Ты убиваешь целый город ради чего?
Радулов тяжело вздохнул. Плечи его опустились, и на лице выступила усталость, которую он годами прятал под маской магистра.
— Да, — сказал он. — Установка моя. И да, я выкачиваю из них Искру, по крупице, и волю вместе с ней. Но они не умрут, Илья. Они спят наяву. Когда я закончу и уйду, город очнётся и спишет эти недели на дурной сон.
Он кивнул на гранёные кристаллы в латунной оправе, от которых к телу женщины тянулись тонкие мерцающие нити.
— Их энергия питает стазис-кокон, — продолжил он. — Без него её тело отказало бы месяц назад. Отключу машины сейчас и она умрёт в агонии, за полчаса, у тебя на глазах.
Он перевёл взгляд с меня на женщину и обратно.
— Я стал чудовищем ради твоей матери, — сказал он. — Ненавидь меня сколько угодно. Но спасти её можешь только ты.
Я слушал и собирал его слова. История звучала стройно, слишком стройно для правды. Человек, выстроивший подземный реанимационный бокс под мёртвым городом, высосавший Искру из десятков тысяч людей и из всех духов на двадцать вёрст вокруг, не делал бы всего этого ради того, чтобы продлить дыхание одной умирающей. Где-то в его рассказе пряталась ложь, и я её пока не видел. Но я умел ждать, пока симптом проявит себя сам. Я не верил ему ни на грамм.
Радулов не стал дожидаться ответа. Он отвернулся от меня, шагнул к кровати и опустился на край койки рядом с женщиной. Вся выправка магистра, весь холод человека, наводившего на нас ствол, разом сошли с него. К умирающей наклонился муж, и террориста в нём в не осталось.
Радулов взял её руку в обе ладони. Рука была тонкой, кожа да кости, с синими венами под сухой кожей, и ногти на пальцах отросли и пожелтели, их давно никто не подстригал. Он поднёс её пальцы к губам и подержал их там, прикрыв глаза.
Я смотрел на его руки. Те же руки недавно держали пистолет, без единой дрожи, и наводили ствол Нике в живот. Сейчас они осторожно придерживали высохшую ладонь женщины, боясь раскрошить кости.
— Анна, моя любовь, — сказал он, не поднимая головы. — Много лет назад она заболела.
Он говорил тихо, не отрывая глаз от её лица.
— Астральная хворь. Она медленно, изнутри ест нервную систему, год за годом. Сначала отнялись пальцы на левой руке. Потом речь. Потом она перестала меня узнавать, — большим пальцем он провёл по тыльной стороне её ладони. — Наши лекари развели руками. Я повёз её в Москву, в столичную клинику Канцелярии, к лучшим магистрам-целителям Империи.
Радулов поднял голову и посмотрел на меня. В светлых глазах, тех самых, что я каждое утро видел в зеркале, стояла старая, выношенная ненависть.
— Они отказали, — сказал он. — Заключение на трёх страницах: лечение нецелесообразно, прогноз неблагоприятный, рекомендован паллиативный уход. От нас отвернулись все, Канцелярия, Император, сам магистр Серебряный, тот самый, что прислал тебя сюда. Её списали в утиль, Илья. Живого человека в полном сознании списали, как изношенный инструмент.
Он опустил взгляд обратно на её руку.
— Тогда я начал искать сам. И нашёл. Жизненную силу можно перелить из одного источника в другой, как кровь от донора к больному. Искра духов, Искра людей, любая чужая воля, всё это собирается и направляется туда, где жизнь гаснет. Я научился её на этом держать. Столько лет держу, что уже сбился со счета. Точно больше десяти.
В голосе у него прорезалась горечь.
— Только законы Империи это запрещают. Выкачивать Искру нельзя ни из духа, ни из человека. За это меня объявили еретиком и террористом, грозили подземельем Канцелярии до конца дней. Я бежал. Забрал её и построил всё, что ты видишь вокруг.
Он обвёл взглядом бокс, кристаллы, мерцающие нити, аппаратуру вдоль стен.
— Я прошел по трупам, — сказал он просто, без вызова. — Знаю, сколько людей лишил памяти, сколько духов выпил досуха. Знаю, что меня сотрут с лица земли, если поймают. Пусть. Я делал это, чтобы она дышала. И сделал бы снова.
Радулов замолчал. Его большой палец остановился на её запястье, на той точке, где прощупывается пульс, и я понял, что он считает её удары так же, как считал бы я.
— Но магия больше не справляется, — сказал Радулов, и впервые за весь разговор в его голосе дрогнул страх. — Полгода назад начались сбои. Тело перестало отвечать на трансфер. Падает давление, отказывают почки, в легких копится жидкость. Энергии я даю всё больше, а ей всё хуже. Искра держит её душу в теле, но само тело гниет заживо, и тут Искра бессильна.
Радулов опустил её руку на одеяло, поднялся с койки и повернулся ко мне. Лицо его изменилось. Расчёт и холод сошли, и осталось лицо человека, которому нечего терять.
— Мне нужен лекарь, Илья, — сказал он. — Тот, кто чинит тело руками и головой. Магистры с их Искрой её уже похоронили, а ты лечишь без Искры, я знаю. Мне нужен лучший. Лучший сейчас стоит передо мной. Мой сын.
Он шагнул ближе.
— Вылечи ее тело. Подними её, верни ей дни без боли, и я отключу установку над Эфесом своими руками. Город очнется. А я отпущу всех, кого держу, и сдамся Канцелярии сам, добровольно. Даю слово.
Я молчал. В боксе ровно пищал кардиомонитор, с интервалом чуть длиннее нормы, и я машинально считал удары вместе с ним. Слабое наполнение, судя по форме кривой на экране.
Передо мной стоял человек, наводивший ствол на живот моей беременной жены, выпивший досуха целый город и десятки тысяч душ. Я ему не верил. Где-то в его исповеди по-прежнему пряталась ложь, и за неё ещё предстояло взяться.
А на койке умирала женщина. Кем бы она ни была для Радулова и для Канцелярии, для меня она стала пациенткой, сразу, как свет лампы лёг на её лицо. А мимо умирающего пациента я проходить не умею, и Радулов это знал. На этой черте он и построил всю ловушку, до последнего хода.
Я шагнул к кровати,
