мимо Радулова, и наклонился над женщиной. Пальцы легли на её запястье, нащупывая пульс. Кожа была сухой и холодной. Тело под браслетом отозвалось на это прикосновение глухим толчком чужого горя, и я придавил его. У постели больного я был лекарем и никем больше.
Едва уловимый пульс частил под подушечками пальцев. Я считал его и слышал, как за спиной Радулов затаил дыхание. Дарить ему надежду я не собирался.
— Я её посмотрю, — сказал я, не поворачивая головы. — Но условий твоих я не принимаю. Я смотрю её потому, что она больна, и только поэтому. Ника, иди сюда, пожалуйста, ты мне нужна.
Давления в голове больше не было. Радулову теперь нужны были мои руки и моя голова, а не сломленная воля, и забрало под браслетом стояло в тишине.
Эмоции я отрезал, как перед всякой тяжёлой операцией. Что бы я ни чувствовал к человеку за спиной, оно подождёт за дверью, пока я работаю над больной.
На приборной стойке у изголовья лежала коробка нитриловых перчаток. Я натянул пару и повернулся к Радулову.
— Карту, — сказал я. — Всё, что есть. Анамнез, обследования, лист назначений. И что ты в неё вводил, в каких дозах.
Радулов протянул мне планшет. Я пролистал. Распечатки шли на немецком и английском, с логотипами лабораторий Цюриха и Базеля, полный набор анализов и протоколы магического сканирования. Последняя выгрузка трёхдневной давности.
Бумагам чужих лабораторий я верю в последнюю очередь, после собственных глаз и рук. Планшет я отложил и начал с осмотра.
Анна лежала на спине, подключенная к аппарату искусственной вентиляции. Гофрированный шланг тянулся от интубационной трубки к корпусу ИВЛ, и грудная клетка поднималась и опадала в навязанном машиной ритме, ровно, без единого собственного вдоха.
С приборной стойки я взял диагностический фонарик-ручку, большим пальцем приподнял ей веко и посветил в зрачок. Веко под пальцами было тёплым и тонким, и тело снова толкнулось узнаванием. Я придавил толчок и сосредоточился на зрачке.
Зрачок был сужен до точки и на свет ответил вяло, с запаздыванием. Я перевёл луч на второй. Та же картина, тот же точечный зрачок, та же ленивая реакция. Анизокории не было, оба отвечали одинаково плохо, и это уводило причину от полушарий вниз, к стволу.
В покое глаза стояли неровно. Правое яблоко было сведено к переносице и не уходило кнаружи. Парез отводящего нерва, шестой пары, ядро которой сидит в варолиевом мосту.
Я откинул одеяло с её стоп и провёл колпачком фонарика по наружному краю подошвы, от пятки к мизинцу и дугой к большому пальцу. Большой палец медленно пополз вверх, остальные разошлись веером. То же повторилось на второй стопе. Рефлекс Бабинского, с обеих сторон. У взрослого это знак поражения пирамидного пути ниже коры.
Я посмотрел на экран ИВЛ. Машина дышала за неё полностью, в принудительном режиме, и ни одной попытки собственного вдоха прибор не отмечал. Дыхательного драйва у Анны не осталось. Центр, который гонит дыхание, сидит в продолговатом мозге, и сейчас он молчал.
Ника тем временем обошла стойки с инфузоматами, читала этикетки, сверяла скорость подачи с расчётом. Закончив, она подняла на меня глаза.
— Илюш, тут серьёзная фарма, — сказала она тихо. — Вазопрессоры почти на потолке, норадреналин на максимуме. И всё равно давление девяносто на пятьдесят. Её держат на честном слове.
Я сложил увиденное. Зрачки отвечали вяло и одинаково, без перекоса в сторону. Отводящий нерв справа выпал. Пирамидные знаки выходили с обеих стоп. Дышала она только машиной, давление сползало даже на максимуме вазопрессоров. Всё сходилось в одну точку, и лежала эта точка глубоко в основании мозга, где спрессованы центры, держащие в человеке жизнь.
Я повернулся к Радулову.
— У неё не астральная хворь, — сказал я. — И не системный яд. У неё очаговая неврология. Парез отводящего нерва, угнетён дыхательный центр, пирамидная недостаточность с двух сторон. Это локальная компрессия изнутри, из ствола мозга. У твоей жены там объёмное образование. Опухоль.
— Бред, — отрезал Радулов. — Я нанимал лучших нейрорадиологов Цюриха. Ей трижды за год делали МРТ. Мозг чистый, Илья. Ни опухоли, ни кровоизлияния.
Радулов взял пульт и навёл на дальнюю стену. Панель осветилась, и на неё вышли снимки. Магнитно-резонансная томограмма головного мозга, серия аксиальных срезов, чёрно-белых, с немецкими подписями в углу кадра.
Я подошёл к стене вплотную и повёл взглядом по срезам, от темени к основанию черепа. На первый взгляд мозг и правда выглядел чистым. Крупных теней я не находил, структуры стояли на местах, отёка не было.
Как же мне не хватало сейчас Фырка. Сидел бы на плече, а потом нырнул бы в пациента, проворчал бы что-нибудь про двуногого, который третью минуту пялится в очевидное, но указал бы. И Сонара не хватало до зубовного скрежета. Со старым Сонаром я прошёл бы сквозь этот мозг насквозь, клетка за клеткой, и увидел бы заразу там, где её прячет железо томографа. Остались только я, экран и то, что держала моя память.
— Это стандартные режимы, — сказал я, не оборачиваясь от экрана. — Т-один, Т-два. Они дают грубую анатомию. Крупную опухоль или гематому поймают. А свежую микроинфильтрацию, мелкую глиому ствола в такой нарезке проглядят. Нужен другой режим. FLAIR, с подавлением сигнала от ликвора, и срезы тоньше, в миллиметр.
— Швейцарцы делали и FLAIR, — сказал Радулов за спиной.
— Значит, делали плохо. Или резали слишком толстыми срезами и проскочили, — я обернулся к нему. — Слушай меня. У твоей жены отказывает ствол мозга. Дышит за неё машина, давление тянут вазопрессоры на максимуме. Растянуть это на недели не выйдет, речь о часах. Скоро у неё остановится сердце, и Искра его не запустит, потому что командует сердцем тот самый ствол, который сейчас умирает. Если ты всемогущий, найди мне настоящий томограф. Сейчас.
Радулов молчал. Желваки ходили у него под скулами. Потом он отступил к стене, к панели управления, и вдавил клавишу.
Дальняя стена бокса дрогнула и бесшумно поползла вбок, уходя в паз. За ней открылась вторая комната, ярко освещённая, и посреди неё стоял магнитно-резонансный томограф. Широкое кольцо гентри, гладкий белый кожух без единого шильдика производителя. Я работал в разных клиниках, видел лучшую технику Империи, и такого аппарата не встречал нигде.
Деньги, вложенные в эту комнату, перекрывали годовой бюджет моего центра в Муроме. Сколько выпитых досуха душ за неё заплачено, я думать не стал.
Дальше мы работали с Никой вдвоём, как когда на скорой. Недолго, но всё же.
Немагнитная каталка стояла у стены диагностической. Мы переложили на неё Анну: я держал голову и
