Посыпались советы и предложения…
Когда обо всем договорились, Смуров сказал:
— Есть вам еще одно важное поручение, Борщенко. Надо добиться разговора с помощником лагерфюрера по строительству — майором Клюгхейтером. Он, возможно, поможет нам. Говорите с ним от имени комитета.
— Разговаривать о помощи со здешним начальством? — медленно спросил Борщенко. — Да вы что, товарищи, сошли с ума?
— Здесь, как и везде, немцы разные, — спокойно сказал Смуров. — С этим немцем можно разговаривать.
— Но этот немец — помощник главного палача на острове! — еще больше возмутился Борщенко. — Я отказываюсь!
— Андрей! — укоризненно остановил его Шерстнев. — Комитет лучше знает, с кем можно и с кем нельзя разговаривать.
Борщенко замолчал и угрюмо выслушал указания комитета относительно разговора с Клюгхейтером.
— Но это еще не все, Борщенко! — предупредил Смуров. — Есть еще одно очень трудное дело… Нам во что бы то ни стало нужно установить связь с томящимся в гестапо инженером Андриевским. Это почти невозможно. Но вдруг вам удастся…
— И что тогда?
В кладовую тихо вошел Данилов и что-то прошептал Смурову. Тот нахмурился и озабоченно встал.
— На этом сегодня кончим. Об Андриевском — потом. А вас, Василий Иванович, все же необходимо спрятать. И сейчас как раз есть подходящая возможность. К сожалению, она связана с горечью для нас… — Смуров помолчал и, обращаясь ко всем, тихо сказал: — Товарищи, члена нашего комитета Василия Иннокентьевича Тамарина спасти не удалось… Только что умер… Почтим его память минутой молчания.
Все встали.
Тягостное молчание прервал Смуров:
— Василий Иванович, Борщенко и Медведев пойдут со мной. Остальные расходитесь.
3
Этим же вечером в комендатуру гестапо явился шарфюрер Рауб. Хенке все еще не вернулся от Рейнера, и в его кабинете дежурил унтерштурмфюрер Штурц. Рауб, отрапортовав положенное по уставу, неуверенно перешел к вопросу, который и привел его сюда:
— Не все благополучно с личным составом моей команды, господин унтерштурмфюрер…
Штурц насторожился:
— В чем дело? Докладывай. И — короче.
— Охранник Граббе исчез…
— Как это исчез? Здесь исчезнуть нельзя, уехать некуда.
— Вы знаете, что он закалялся и ежедневно после смены делал моцион — гулял…
— Ну и что же дальше?
— Ушел на прогулку и не вернулся.
— Проголодается — вернется.
— Но он ушел еще перед обедом, господин унтерштурмфюрер. Сейчас уже вечер, а его нет и нет.
— Может быть, во время прогулки его пристукнул кто-либо из заключенных? Он их довольно часто расстреливал…
— Нет. Он всегда уходил перед обедом и никогда не опаздывал к столу. В то же предобеденное время ушел он и сегодня. Все заключенные в этот час были на работе или в лагере.
— Не упал ли он со скалы?
— Он, господин унтерштурмфюрер, никогда не лазал на скалы, и по пути у него нигде скал не было.
— Но, может быть, он забрался в какую-то пещеру и там заснул?
— Помилуйте, господин унтерштурмфюрер! В такой холод — и спать в пещере?! В казарме тепло и есть койка. Зачем же ему спать в пещере?… Нет.
— Так что же ты предполагаешь, черт возьми?! — рассердился Штурц.
— Я ничего не предполагаю, господин унтерштурмфюрер. Предполагать не в моей компетенции. Я только докладываю и исполняю ваши указания.
Штурц чуть смягчился:
— Возьми несколько человек с фонарями и внимательно осмотри весь путь, по которому шел Граббе. И через два часа доложи мне!
— Слушаюсь, господин унтерштурмфюрер!
Ровно через два часа Рауб доложил Штурцу о безрезультатности поисков Граббе и в заключение осмелился высказать свое предположение:
— Он, господин унтерштурмфюрер, в хорошую погоду иногда доходил до фиорда. Может быть, заглянул со скалы в воду и свалился туда? Плавать он не умел…
Штурц, мрачно выслушав шарфюрера, приказал:
— Чтобы больше таких моционов в команде не было! И обходись пока без пополнения: лишних людей у нас сейчас нет…
4
На следующее утро в лагерной шрайбштубе (канцелярии) «славянского сектора» по нагрудным номерам умерших и убитых за истекшие сутки были извлечены их личные карточки. Начальник канцелярии перечеркнул эти карточки красным карандашом, пометил крупной буквой «V» и расписался, а писарь поставил их в другой ящик.
Никто в канцелярии не придал никакого значения такому обыденному факту. Однако эта история в то же утро имела продолжение в другой части острова — в кабинете самого штандартенфюрера Реттгера…
В это утро Реттгер сидел за столом и внимательно слушал доклад оберштурмфюрера Хенке. После попойки, закончившейся крупной ссорой с командиром подлодки Рейнером, у гестаповца все еще шумело в голове. Но, докладывая, он, как всегда, был чисто выбрит и подтянут. Правда, трижды он запнулся — забыл кличку нового агента-власовца, и трижды бросал на него строгие взгляды Реттгер.
Дослушав доклад до конца, штандартенфюрер приказал:
— Обоих русских — капитана и ученого — немедленно доставить ко мне!
— Слушаюсь, господин штандартенфюрер!
Хенке четко повернулся и вышел. Тут же, из канцелярии штандартенфюрера, он позвонил в гестапо помощнику Штурцу:
— Русских — капитана и ученого — немедленно к господину штандартенфюреру!… Что, что?! Только ученый?… А капитан?… Как отправили, он же был в карцере?! Я сам приказал?… В вашем присутствии?… — Хенке был ошеломлен: «Это все из-за проклятого Рейнера!» — Тогда давайте быстрее ученого! А за капитаном пошлите в лагерь. Срочно, на машине!… Надеть на него наручники!… Да, да, я буду ждать!…
Спустя несколько минут по этому же телефону позвонил Штурц и пригласил для разговора Хенке. Выслушав Штурца, Хенке побледнел.
— Плохо дело, Штурц! Но что будет, то будет! Ожидаю ученого. Давай быстрее!… Уже выехал? Хорошо… Что еще такое? Исчез охранник Граббе?… Ну его к черту, это потом! Сейчас не до него…
В кабинете Реттгера Хенке дрожащим голосом доложил:
— Господин штандартенфюрер! Одного русского — капитана — в мое отсутствие отправили в славянский сектор…
— Это еще что за новые порядки?! — рассердился Реттгер. — Вы же знаете, что таких пленных надо предварительно показывать мне! Немедленно доставить его из лагеря сюда!
— Это уже невозможно, господин штандартенфюрер!
— Как невозможно? В чем дело?
— Сразу по прибытии в лагерь капитану стало плохо, и его отправили в ревир. Там он ночью и умер. Старик был слаб и не выдержал.
Реттгер в бешенстве вскочил с места.
— Это же коммунист! Его надо было вздернуть на виселице!
