Мне пришло в голову поинтересоваться, сколько стоит эта красавица, по драгоман сообщил мне, что она — фаворитка торговца невольницами и что расставаться с пей он не намерен в надежде, что она сделает его отцом… или же ее цена еще больше возрастет.
Я не стал настаивать.
— Для меня, — сказал я драгоману, — эти девушки слишком черны. Что, действительно абиссинки встречаются на рынке так редко?
— Сейчас их мало, — ответил Абдулла, — но скоро придет большой караван из Мекки. Он остановился в Биркет-эль-Хадж и появится в городе завтра на рассвете. Нам представится богатый выбор: у многих паломников не хватает денег, чтобы завершить свое путешествие, и они избавляются от некоторых женщин; кроме того, в караване есть торговцы, которые привозят невольниц из Хиджаза.
Мы вышли из океля, и, казалось, присутствовавшие ничуть не были удивлены, узнав, что мы ни на ком не остановили свой выбор. Однако какой-то каирец, приехавший в окель одновременно со мной, совершил сделку и возвращался к Баб-эль-Мадбах с двумя молодыми, стройными негритянками. Они шли перед ним, грезя о неизвестном будущем и, наверное, думая о том, станут они фаворитками или служанками, а масло сильнее, чем слезы, струилось по их груди, открытой лучам палящего солнца.
КАИРСКИЙ ТЕАТР
Мы возвращались по улице Хазания, которая вывела нас на другую, отделяющую квартал франков от еврейского квартала. Эта улица тянется вдоль канала Халиг, через который переброшены одноарочные мосты наподобие венецианских. Здесь находится дивной красоты кофейня, ее задняя комната, где пьют шербет и лимонад, выходит прямо на канал. В Каире нет недостатка в прохладительных напитках: в многочисленных, кокетливо убранных лавчонках выставлены бокалы с лимонадом, напитками и засахаренными фруктами — все это за весьма умеренную плату. Свернув с турецкой улицы, чтобы попасть на улицу Муски, я увидел на стенах афиши, напечатанные литографским способом, они приглашали на спектакль, который должен был состояться в тот же вечер в Каирском театре. Я не испытал досады, столкнувшись с этим отголоском цивилизации.
Отпустив Абдуллу, я направился обедать в «Домерг» и там узнал, что спектакль дают местные любители в пользу слепых, которых, увы, в Каире великое множество. Скоро должен был открыться сезон итальянской музыки, но сегодня речь шла о вечере водевилей.
Около семи часов вечера узкая улица, куда выходит тупик Вэгхорн, была запружена народом, и арабы с изумлением наблюдали за тем, как довольно большая толпа пытается войти в один-единственный дом. Для нищих и погонщиков ослов это был большой праздник, они до хрипоты кричали со всех сторон: бакшиш! Через темный вход мы попали в крытую галерею, выходящую в Розеттский сад. Помещение, где должно было состояться представление, напоминало наши самые маленькие театральные залы. Партер был заполнен шумными итальянцами и греками в красных тарбушах; в передних рядах несколько кресел заняли офицеры паши, а в ложах разместились женщины, в основном одетые по-левантински.
Арабское кафе на старой фотографии
Гречанок можно было узнать по татикосу из красного сукна, отделанному золотом, которые они носят, слегка сдвинув на одно ухо. Армянки с высокими прическами, украшенными лентами, кутались в шали. Замужние еврейки по законам своей религии не имеют права появляться на людях с непокрытой головой, поэтому они прикрепляют к волосам скрученные петушиные перья, которые, спускаясь на виски, имитируют локоны. Отличить национальную принадлежность женщин можно было только по прическе или по головному убору, костюмы же почти у всех дам были одинаковые: турецкий жилет с круглым вырезом на груди, надетый на узкое, обтягивающее бедра платье, пояс, шаровары (шинтьян), благодаря которым у любой женщины, если она не носит покрывала, походка становится как у мальчика-подростка; руки никогда не бывают обнажены, но от локтя ниспадают широкие рукава; арабские поэты сравнивают частый ряд пуговиц на жилете с ромашками. Добавьте к этому одеянию султаны, цветы и бабочки из бриллиантов на самых дорогих нарядах, и вам станет ясно, что скромный Teatro del Cairo в немалой степени был обязан своим блеском этим левантийским туалетам. Я же пришел в восторг: после увиденных сегодня в изобилии черных лиц я мог любоваться красавицами со слегка смуглой кожей. Будь я настроен менее благожелательно, то мог бы упрекнуть этих женщин в том, что их веки слишком густо накрашены, что на нарумяненных щеках, как в прошлом веке, приклеено много мушек, а их руки не слитком выигрывают от оранжевой хны; но как бы то ни было, я без устали любовался многочисленными, непохожими одна на другую красавицами, разнообразием тканей, блеском бриллиантов, которыми местные женщины так гордятся, что охотно носят на себе все состояние своих мужей, и, наконец, во время этого вечера я увидел свежие девичьи лица, по которым успел стосковаться. Ни одной женщины в покрывале! Правда, на этом представлении не было ни одной настоящей мусульманки. Подняли занавес, и я узнал первые сцены из «Мансарды художников»[23].
О славный водевиль, какие страны еще не покорены тобой! Главные роли исполняли юные марсельцы, а молодую героиню играла мадам Боном, хозяйка французской читальни. Я с удивлением и восхищением разглядывал белокожую и белокурую женщину; уже два дня я грезил о небе моей родины, о сумрачных красотах Севера и все потому, что подул хамсин и кругом было слишком много негритянок, увы, весьма далеких от идеала.
По окончании спектакля женщины вновь обрядились в одинаковые хабары из черной тафты, спрятали лица под белыми буркуа, как добрые мусульманки, уселись верхом на ослов при свете факелов, которые держали саисы.
У ЦИРЮЛЬНИКА
На следующий день, вспомнив о предстоящих торжествах по случаю появления паломников, я решил одеться в арабский костюм, чтобы беспрепятственно все рассмотреть. У меня уже была самая важная часть костюма — машлах — патриархальный плащ, который можно набросить на плечи или в который можно закутаться с головой, правда, в последнем случае остаются открытыми ноги, но, когда плащ накинут на голову, ты сразу же становишься похожим на сфинкса, что в общем-то не лишено восточного колорита. Теперь я собирался вернуться во франкский квартал, чтобы по совету художника из отеля «Домерг» совершить полное перевоплощение.
Улица, на которой расположен отель, пересекает главную улицу франкского квартала и после многочисленных поворотов теряется под сводами длинного прохода, ведущего в еврейский квартал. Именно на этой извилистой улице, то сужающейся, изобилующей армянскими и греческими лавками, то расширяющейся, с высокими домами с двух сторон, обычно селится торговая аристократия франков; здесь живут банкиры, маклеры и спекулянты, занимающиеся перепродажей египетских и индийских товаров. Слева, в самой широкой части улицы, расположено большое здание, назначение которого нельзя определить по внешнему виду. В нем соседствуют главная католическая церковь и монастырь доминиканцев. На первом этаже находится монастырь с большим числом келий, выходящих на главную галерею; на втором — церковь — просторный зал, украшенный мраморными колоннами и выдержанный в строгом итальянском стиле. Женщины сидят отдельно в зарешеченных ложах, не снимая черных накидок, сшитых по турецкой или мальтийской моде.
