Читаем без скачивания Алгоритм любви - Анна Безелянская

Молодость моего поколения пришлась на то ханжески-пуританское время, о котором одна из современниц справедливо сказала: "В СССР нет секса". Как ее только не высмеивали, а зря. Ведь секс предполагает свободу, фантазию. О какой фантазии тогда могла идти речь... Я бы сказала, то было скорее утоление жажды, быстрое, неумелое.

И уж тем более в конце 50-х - начале 60-х годов мы не слышали и не знали слов "гей", "лесбиянка". Конечно, вольный воздух Международного фестиваля молодежи и студентов в Москве 1957 года принес "ароматы" загнивающего Запада. Но то было не знание, а слухи, намеки. Нам, филологам, было полегче. Мы читали "Монахиню" Дидро, "Смятение чувств" С. Цвейга. Мы прикасались к тем потаенным глубинам человеческой психики, которые пугали и влекли, завораживали, формировали наше отношение к этим необычным проявлениям человеческих чувств, наше если не сострадание, то сочувствие к переживаемым ими трагедиям. Да, отверженные и страдающие, они вызывали и сочувствие, и понимание, ибо "смертным не дано соперничать с любовью".

По мне,- тот не смертный, а бог безмятежный,

Кто может спокойно сидеть пред тобой

И слушать твой голос пленительно-нежный

И смех восхитительный твой.

От этого счастья в предвиденье муки

Мне душу теснит уж испытанный страх.

Тебя лишь увижу, о Лесбия,- звуки

В моих замирают устах.

(Пер. Ф.Корша)

Возможно некоторые из вас узнали стихи античной поэтессы Сапфо, или, как привычнее для современного читателя, Сафо. От ее сочинений до нас дошло всего несколько стихотворений, однако их влияние на последующую литературу столь велико, что о ней нельзя не вспомнить, прежде чем начать рассказ о нашей героине.

Сапфо предчувствовала свою дальнейшую судьбу: "Вспомнит со временем кто-нибудь, верь, и нас". И вот уже два тысячелетия витает дух Сафо над грешною землей, в трагический узел завязывая отношении людей.

"Соня меня очень любит, и я ее очень люблю - это вечно",- напишет о Парнок Марина Цветаева. А потом с сомнением: "Есть имена как душные цветы..." И ей же: "Твоя душа мне встала поперек души..."

Они познакомились в доме Наталии Крандиевской (по другой версии - у Максимилиана Волошина) в 1914 году. Марине 22 года, Парнок - 29. Они очень разные, Марина девственно хороша. "Цветком, поднятым над плечами, ее золотоволосая голова, пушистая, с вьющимися у висков струйками легких кудрей, с густым блеском над бровями подрезанных, как у детей волос,- такой помнит ее младшая сестра Анастасия.- Ясная зелень ее глаз, затуманенная близоруким взглядом, застенчиво уклоняющимся, имеет в себе что-то колдовское. Ее женское только сквозит, только реет...".

София, напротив, не была хороша собой. "Но было что-то обаятельное и необыкновенно благородное в ее серых выпуклых глазах, смотрящих пристально, в ее тяжеловатом, "лермонтовском" взгляде, в повороте головы, слегка надменном, в незвучном, но мягком, довольно низком голосе,- писал Владислав Ходасевич.- Ее суждения были независимы, разговор прям".

Цветаева тоже оставила ее портрет:

Есть женщины.- Их волосы, как шлем.

Их веер пахнет гибельно и тонко,

Им тридцать лет.- Зачем тебе, зачем

Моя душа спартанского ребенка?!

Зачем, зачем?! Этот вопрос переадресуем Марине. Зачем ей, жене и матери, этот "гибельный грех"? Что заставило ее воскликнуть:

Сердце сразу сказало: "Милая!"

Все тебе - наугад - простила я,

Ничего не знав,- даже имени!

О, люби меня, о, люби меня!

Попытаемся сами ответить на этот вопрос, хотя вряд ли это под силу даже Фрейду. Марина рано потеряла мать. Это была для нее незаживающая травма. Майя Кудашева-Роллан считает, что у Марины еще с детства заметно тяготение к женщинам. Поиск матери? Может быть, в стихах ее найдем объяснение:

В оны дни ты мне была, как мать,

Я в ночи тебя могла позвать,

Свет горячечный, свет бессонный,

Свет очей моих в ночи оны.

(По книге Джейн Таубман)

Да и Парнок вторит ей:

"Девочкой маленькой ты мне предстала неловко"

Ах, одностишья стрелой Сафо пронзила меня.

Ночью задумалась я над кудрявой головкою,

Нежностью матери страсть в бешеном сердце сменя...

Возможно, была и другая причина. Та же Кудашева-Роллан предполагает: "...И с Софией Парнок это было только физическое увлечение".

Подтверждение находим у самой Марины:

Я знаю весь любовный шепот

- Ах, наизусть!

Мой двадцатидвухлетний опыт

Сплошная грусть!

А София Парнок не намекает, она откровенно иронизирует над мужем Марины. 3 октября 1915 года она пишет:

Не ты, о юный, расколдовал ее.

Дивясь на пламень этих любовных уст,

О, первый, не твое ревниво,

Имя мое помянет любовник.

("Алкеевы строфы")

Как и следовало ожидать, любовь-грех закончился разрывом: "Благословляю вас на все четыре стороны" (Марина Цветаева).

Жизнь разметала подруг по разным сторонам и странам. У обеих она была нелегкой. Что почувствовала Марина Ивановна, узнав о смерти Парнок? На этот вопрос она ответила в "Письмах к Амазонке": "...И однажды та, что была некогда младшей, узнает, что где-то, на другом конце той же земли, умерла старшая. Сперва она захочет написать, чтобы убедиться. Желание останется желанием... Зачем, ведь она умерла? Ведь я тоже умру когда-нибудь... И решительно, со всей правдивостью безразличья:

- Ведь она умерла во мне - для меня - уже двадцать лет назад.

Не нужно умирать, чтобы быть мертвым!"

А что же Парнок? Кто она, эта уже знакомая нам незнакомка?

София Яковлевна родилась 30 июля/11 августа 1885 года в Таганроге. Ее подлинная фамилия - Парнох, но отец изменил ее на Парнок: ему не нравилась буква "х". Он был владельцем аптеки, мать - врачом. В 1891 году в семье родились близнецы, брат и сестра. Мать умерла родами. Соня не приняла мачеху и возненавидела отца. Как видим, причина влечения к женщине та же, что и у Цветаевой,- поиск материнского начала. Но если у Марины это эмоциональный всплеск, то у Парнок - данность, ее судьба. Здесь, видимо, большую роль сыграла нелюбовь к отцу, которая распространилась на весь мужской род. "Я никогда, к сожалению, не была влюблена в мужчину",- скажет позднее поэтесса.

В 1903 году, окончив с медалью гимназию, София покидает Таганрог, уезжает вместе с подругой в Женеву, где поступает в консерваторию. Биографы отмечают ее несомненный музыкальный дар, а как пример музыкальности ее стиха приводят стихотворение "Орган":

Помню, помню торжественный голос,

Иноземную службу и храм.

Я - подросток. На солнце волос

Что огонь, и мой шаг упрям.

Заскучав от молитвенных взоров,

От чужих благолепных святынь,

Я - к дверям, но вот она, с хоров,

Загремела не та латынь...

Кто вы, светлые, темные сонмы?

Я не знала, что плачут в раю.

От такой ли тоски огромной.

От блаженства ли так поют?

И какое пронзило сверканье

Этот громоклокочущий мрак?

Я закрыла глаза.- Закланья

Так покорно ждал Исаак.

И тогда пало на душу семя

Огневое,- тогда, обуян

Исступленьем последним, всеми

Голосами взыграл орган.

И не я закричала,- поэта

В первый раз разомкнули уста

Этот ужас блаженства, эта

Нестерпимая полнота!

Однако музыкантом Парнок не стала. Она прервала учебу в консерватории и вернулась в Россию, поступила на юридический факультет Высших женских курсов. Одновременно занималась литературным творчеством: стихи, детские сказки, переводы. Ее дебют состоялся в 1906 году и сразу же привлек внимание Владислава Ходасевича, отметившего, что в ее стихотворениях "отчетливость мысли сочеталась с такой же отчетливой формой, слегка надломленной и парадоксальной, но как нельзя более выразительной". Среди массы стихов - подражаний Бальмонту, Брюсову, Сологубу ее стихи отличались своеобразием.

В это время на Парнок сильное влияние оказал Владимир Михайлович Волькенштейн, драматург, теоретик театра. Он писал и стихи, но Александр Блок считал их "скучными". София Парнок вышла за него замуж, желая, видимо, стать "нормальной" женщиной". Увы, брак очень скоро распался - Парнок не смогла перебороть природу. Отныне все ее чувства отданы подругам.

Отношения с Мариной Цветаевой не были простым эпизодом в ее жизни. Биографы утверждают, что фотография Марины всегда стояла на столике у постели, а черты ее Парнок постоянна искала в своих новых возлюбленных. Да вот перечитайте посвящение Марине Баранович.

Ты, молодая, длинноногая! С таким

На диво слаженным, крылатым телом!

Как трудно ты влачишь и неумело

Свой дух, оторопелый от тоски!

О, мне знакома эта поступь духа

Сквозь вихри ночи и провалы льдин,

И этот голос, восходящий глухо

Бог знает из каких живых глубин.

Я помню мрак таких же светлых глаз.