Бенгт, сидевший молча все это время и словно бы соглашавшийся со всем сказанным Роши, заговорил:
— Я не понимаю. Всю свою жизнь я желал свободы воли. Если я не стремлюсь к свободе воли, тогда кто же?
— Это зависит от того, как вы ощущаете свое «Я». Если вы ощущаете себя как кого-то, кто думает о том, что он желает свободу воли, тогда, конечно же, у вас этой свободы нет. Вы не можете иметь свободу воли, так как вы и есть свобода воли. — Он посмотрел в окно и сказал: — Поздновато. Начинает темнеть.
— Я включу свет, — откликнулась Астрид и встала с кресла.
— Незачем. Мне пора идти. Джим, не проводите меня? У вас есть зонтик, а на улице, кажется, дождь начинается.
— Сочту за честь, — медленно проговорил Джим. Его голос стал глубже, чем прежде. Его желание спорить, убеждать и противостоять куда-то исчезло. Мы все встали, разговор подошел к концу. Роши и Джим вышли первыми. Джим открыл зонтик, взял Роши под руку и скрылся вместе с ним в темноте. Он был на голову выше своего спутника, и казалось, будто он защищал от дождя маленькую девочку. Отступив в сторону большой деревянной двери, я ждал, пока выйдет последний человек. На улице было сыро, становилось все холоднее и темнее.
— Боги, — промолвила Астриг с порога. Я повернулся, продолжая застегивать плащ с капюшоном. На ее лоб попало несколько капель. Она сожмурила глаза от дождя. — Ты промокнешь. Почему бы тебе не остаться на ужин? — Ее улыбка проскользила в полутьме. Кровь пронеслась по моим щекам. Какая-то пустота возникла в солнечном сплетении, будто меня внезапно поразил удар. Я сделал решительный шаг назад. А она, подойдя поближе, взяла меня за руку и провела через порог. Я еще раз обернулся и взглянул на группу, исчезающую под мраком сырой ночи. Астрид закрыла за нами дверь.
Гостиная сейчас казалась еще просторнее при всей ее теплоте. Она сказала:
— Я приготовлю чего-нибудь к ужину.
— Не беспокойся по этому поводу.
— Почему? Ты не голоден? — И в этот же момент меня одолело чувство голода. Я полностью забыл про еду, пока слушал Учителя. Она открыла дверь на кухню. Это была раздвижная дверь на колесиках, которая отворялась за счет специальной выемки в стене. — Из еды осталось немного. Сделаю нам несколько куриных сандвичей. Не стой там, чувствуй себя как дома. Сними же, наконец, свой плащ. — Она открыла один из кухонных шкафчиков. — У меня есть белое вино. Как тебе?
Она достала белую скатерть и постелила ее на круглом кухонном столе. Поставила тарелки, кухонные приборы, подсвечник с тремя свечами и вазу с гвоздиками. Я наблюдал за тем, как умело она расставляла все на столе. Она улыбнулась мне и сказала:
— Все готово. Прошу к столу.
Она положила на тарелку сандвич, несколько креветок с листьями зеленого салата. Какое-то время мы ели в тишине. И вдруг она подняла брови:
— Вкусно?
Шведы питаются самой ужасной едой в Европе, и сандвичи были тому не исключение. Вместо хлеба они едят тонкие сухие овсяные ломтики, безвкусные, как бумага. Их даже не получается нормально удержать в руках, так как они постоянно осыпаются.
— Превосходно, — ответил я. — Я уже давно не ел так вкусно. Хочу поблагодарить тебя, что пригласила меня. Для меня это очень ценное переживание. Я мечтал оказаться рядом с духовным человеком.
Она улыбнулась. Она ела медленно и, словно подчеркивая благородство своих манер, как будто не жевала еду, а касалась зубами ноток невидимого инструмента. Она запивала вином каждый кусок. И смотрела на меня, чуть наклонив вбок голову.
— Если бы я только знала… Я бы достала хорошего коньяка.
— Это не так уж важно, — ответил я, — я все равно не пью его. Меня всегда удивляют люди, которые идут по пути алкоголя, сигарет… — Я остановился. Я не хотел испортить ее хорошее настроение.
— Тебе пора полюбить некоторые вещи.
В ее голосе это звучало как обещание. Казалось, что это было навеяно воспоминаниями о бывших любовниках, о тех многозначительных взглядах и стихах, о прикосновениях рук и кожи, страданиях от разлуки. И теперь она выглядела необычайно привлекательно. Сколько же ей? Тридцать восемь, может, сорок, а может, сорок пять? С приближением ночи она казалась еще более привлекательной в своем теплом доме, уставленном книгами по оккультизму, темной мебелью и коврами, которые приглушали звук шагов. Легкий запах ее парфюма витал по комнате и соприкасался с дымом от ладана.
— Знаешь что, — сказала она, — давай после ужина послушаем какую-нибудь музыку. Я люблю Чайковского, а ты?
Я кивнул головой. Надеюсь, что она не будет расспрашивать меня о классической музыке. Я был напряжен, но в то же время становился более уверенным в себе — вино начинало действовать. Я сделал еще несколько глотков из бокала. Чего я хочу? Женщина попросила меня остаться на ужин. Мы одни в доме… она взяла меня за руку… все указывает на то, что она пригласила меня за тем, чтобы провести со мной ночь. Несмотря на все это, я был скован, вел себя чопорно и напряженно, снисходительная улыбка все чаще показывалась у меня на лице. В мою голову прокралось маленькое подозрение о том, что она проверяет меня и что, возможно, любая попытка физически сблизиться подвергнется критике, послужив указанием на мою незрелость в отношении принадлежности к их ордену. Астрид решила вмиг все мои сомнения. Она подвинула круглый стол ближе к дивану, поставила на него бокалы с вином и принесла коробку шоколадных конфет.
— Я буду через минуту, — сказала она, — только приму душ.
Я сел на край дивана. Очень изящная женщина. Перед тем, как лечь с мужчиной в кровать, всегда принимает душ, хотя, возможно, она уже в нем побывала не раз. Мне надо просто раздеться и растянуться на диване? Но на нем нет ни простыни, ни одеяла. Я просто сидел и ждал. Она вышла в белом купальном халате, неся в руках простыню и два одеяла.
— Ты занимаешься любовью в одежде? — быстрым движением плеча она скинула с себя халат и обнаженной легла на софу, ничем не прикрывая свое тело. Она быстро пододвинула одеяла к ногам. Не отводя от нее глаз, я начал раздеваться. Астрид хорошо сохранила свою стройную фигуру. У нее была маленькая, уже немного обвисшая грудь. Прекрасной формы ноги контрастно выделялись на фоне слегка большеватых ступней. Склонившись над столом, она налила мне еще вина. — Любовь — очень нежное растение, которое нужно поливать. Самый лучший способ — использовать хороший ликер.
— Это уместно для членов ордена Одина?
— Конечно. Это реальная необходимость для тех, кто любит жизнь так же, как и я. Кстати говоря, это единственное, в чем я уверена. Ты один из них. Тебе не нужно подавлять жизнь, просто расслабься и будь собой, будь частью жизни. Примерно добрая половина всего обучения по герметизму сводится к раскрытию подавленных частей личности.
Она положила голову ко мне на плечо, а ее рука нежно проскользила по груди и животу. Мое дыхание участилось и стало прерывистым. Она засмеялась и сказала:
— Молодой мужчина — самый безупречный инструмент во вселенной. Где бы ты его ни трогала — он везде играет.
10Астрид зажгла сигарету.
— Было приятно, не так ли? Все эти слова, что ты мне говорил… я обожаю это.
После всех моих бесконтрольных грубых вспышек гнева я ожидал в свой адрес лишь упреки, холодное презрение и обидную ответную реакцию со стороны благонравной дамы, но вместо этого я получил слова похвалы. Я говорил ей, что она потаскуха, у которой вместо мозгов одна скользкая дыра, что она шлюха, солдатская дешевка, дающая всем за бутылку пива. Я грозил ей, что отдам ее на часовое растерзание работягам в порту, что заберу у нее все ее дешевые деньги и изобью ее, если ей этого будет мало. Я орал, что сперма будет литься из ее ушей. Несомненно, ей все это понравилось. Я вспомнил слова Младена: «К дамам нужно относиться, как к шлюхам, а к шлюхам — как к дамам. Это единственная мудрость». Что касалось шведки, то тут он был абсолютно прав.
— Славяне — лучшие любовники, — промолвила Астрид, выпустив дым от сигареты. — Они преданны и чувствительны. Американцы — бегуны на короткие дистанции, у немцев нет никакого воображения, а шведы ни на что не пригодны.
— Как я погляжу, у тебя есть международный опыт.
— Неудивительно. Я много путешествовала, да и Стокгольм полон иностранцев.
Мы полежали какое-то время в тишине. Она водила пальцем по вене на моем лбу, касалась им губ и проводила руками по волосам.
— Жизнь временами прекрасна. Моя формула счастья проста: я свободно делаю то, что захочу, и люблю, когда в доме есть чувствительные мужчины. Дома без мужчин попахивают плесенью. У меня есть подружка, она моложе меня на три года. И вот уж как два года живет одна после развода. Она говорила, что мужчина в доме доставал ее. Боже мой, когда я одна дома, то просто ни богу свечка, ни черту кочерга! — Сигарета осветила ее лицо, когда она глубоко затянулась в очередной раз. — Мой муж был итальянцем. Он научил меня, как по-настоящему наслаждаться любовью, едой и напитками во время секса — еда приобретает иной вкус. Поначалу я стеснялась, а теперь… — рассмеялась она.
