«Вчера пополудни подруга-поэтка…»
Вчера пополудни подруга-поэткавдруг вышла случайно сама из себя,в то время магнитная тайная буряискусно и ловко прошлась по Москве.Подруга-поэтка взмахнула рукоюи темною бровью слегка повела,и тут же исчезла из глаз окруженья,шаром покатившись, взлетев, словно шар.Притом по дороге предметы и книги,растенья и мебель, знакомцев черед,а также желанья, событья и сплетниналипли поэтке на пламенный бок.Вздохнула поэтка: вот странное дело,когда я моложе и лучше была,мое эгоцистское эго как игомясисто и тяжко довлело, давя,но с каждым мгновеньем растущего срокатеряло оно свой значительный вес,а в это мгновенье они уравнялись,мой шарик воздушный и шарик земной,и вещи прозрачны, и я легковесна,и вас, дураков, не касаюсь ничуть,хотя, если честно, бывают мгновенья,когда я без вас никуда и ничто!..Движенье магнитом тянуло-толкало,и ах, суматоха, и ах, бурелом, —попадали с ног окружные людишки,включая подругу, ну то есть меня.Пройдясь по сосудам, по нервам, по клеткам,магнитная буря, вконец обессилев,подругу на волю вдруг враз отпустила,без сил притяженья оставив ее.Никто не заметил минутного сбоя,минутного жара, минутных разлук.И только поэтка, в себя воротившись,опустошенно рыдала в углу.
«О, как я понимаю Вас…»
Олегу Чухонцеву
О, как я понимаю Вас,до слез, вдруг брызнувших из глаз,когда меж стрехой и строкойнить ссучена живой тоской:в ней дождь, и вёдро, и темно,и сбудется, что суждено,и смолоду вечерний свет,как вешний след, вишневый цвет.Вот ученик и вот урокисполненный. И новый срок.Срока огромные. Трясетстрану. А тот же ход работ:работа сеять и пахать,работа печь, стихи писать,работа огурцы солить,работа бражничать и жить,и видеть, утренней росой,как птица тянет по косой,уходит, зябко ежась, тень,и будет полноценным день.А тот, кто кровник и двойник,к прозрачной пустоте приник,меж чувством маясь и умом, —его возьмем с собою в дом,слегка добавим маетыи отогреем у плиты,накормим и уложим спать,дадим блокнот – блокнот марать,а сами тихо выйдем вон,чтоб дом обжил получше он,чужой, и милый, и любой,где урожден и где живой.И вот однажды, в некий час,когда прочтут народы Вас,у человечества в кровибольной восстанет ген любви.Тот род единственный восстанияприму на площади Восстанияв зареванный морковный час,когда я думаю о Вас.
«Однажды прилетела к нам муха Евдокия…»
Однажды прилетела к нам муха Евдокия:в ней мало было тела, зато глаза какие!Глазастая особа вела себя нештатно:глазела, правда, в оба – летала деликатно,и близко, по-соседски, на плоскость опускалась,установив фасетки, прохаживалась малость.На завтрак осторожно продукты проверяла,крутила лапки сложно и просто замирала,прислушивалась к звукам и всяким разговорам,как будто спец по слухам и консультант по спорам.И к рукописям жало протягивала сходу,как будто ожидала от рукописей меду.Заглядывали гости – приветствовала первой,без наглости и злости, не действуя на нервы.И вот сидим спокойно с друзьями как-то в среду,налаживаем пойло, закуску и беседу,и вдруг у Поволоцкой блеснул слезою глаз —пред нею муха чуткой собакой улеглась:ах, Евдокия, Боже, подумать, Боже мой,семь лет прошло, и что же, ты вновь передо мной,лет семь уже пропаже, и столько лет спустянашлась пропажа та же, не дома, а в гостях!Она ее узнала… Но кто кого узнал?Вам мало для финала? Тогда еще финал:веселые такие, сидели вчетвером,а пятой Евдокия сосала с нами ром.
«Я прачка, я склоняюсь над большою стиркой…»
Я прачка, я склоняюсь над большою стиркой,вся в мыльных пузырях и медных звонах,вся в пыльных пустырях, чужих резонах,в материи озонных зонах, с дыркой.Материя стирается под звук клаксона,под скрип тележный сохнет над распятьем,под всхлип мятежный королевским платьемна голом короле сидит условно.Я старая швея, я золотою нитьюзаштопаю разруху и разрывы ткани,зашоренному духу, заржавевшей скани,очиститься велю по вольному наитью.Стираются миры, все выкручены связи,вся вымарана роль у простодушной прачки,и выключена боль шальной швеи-чудачки,я снова посреди живой воды и грязи.Я рыба-существо в горючей пене,горячая слеза в глазу незрячем,найдем Е, М, в квадрате С и снова спрячем,я глыба-вещество в могучем плене.
«Отворилось мое сиротство…»
Юрию Карякину
Отворилось мое сиротство,отворились земные жилы,и родство пламенело, как сходство,и все милые были живы.Отворилось-отроковилосьнеувечное вечное детство,и душе, скроенной на вырост,разрешили в него глядеться.Допустили робкую нежность,растопили хрупкую наледь,зазвенела, разбившись, нежить,разрешили вечную память.Посреди промежуточных станций,возле звезд, где озонные грозы,забродила душа в пространстве,пролились отворенные слезы.И Кому и о Ком рыдала,разбудить опасаясь мужа,подоткнул потеплей одеялои к подушке прижал потуже.
«Святая ночь прошла. Светает…»
Святая ночь прошла. Светает.Родился мальчик в Вифлееме,не в фимиаме, не в елеевзошла звезда его простая.Был содержателен и тонок,владея знанием предельным,пророк, поэт, провидец, гений,а сам еще полуребенок.Что знаем мы о нем? Скрижали,воспоминанья и молитвы.Какие внутренние ритмывели его и разрушали?Меж Пушкиным – святое имя,и Лермонтовым – святый Боже,чуть старше или чуть моложе,он был бы свой между своими.Записок нам он не оставил,за ним другие записали,и только след его печалив элои, элои!.. савахвани?..
Светает. Ночь прошла святая.Малыш родился в Вифлееме,и в фимиаме, и в елее,и про распятие не знает.
«Прилепляется Главный Конструктор к кромешной Земле…»
Прилепляется Главный Конструктор к кромешной Землеи качает ее, как младенчика, денно и нощно,посылая Божественный импульс любовно и мощно,и сверкающий сыплется снег, прирожденный зиме.
В закромах наверху мириады плодов и зерна,и овечий источник, и ясли для белых овечек,и младенчик средь звезд, как смешной и нагой человечек,как игрушка для силы, природа которой черна.
Наука
Уединенный странный кваркведет себя, как тот чудак,меж физиками так и сякснует, невидимый босяк.От ядерной удрав зимыи опасаясь кутерьмы,глядит на нас из полной тьмы,то знает, что не знаем мы.Он знает, как хотеть и мочь,как запулить наш шарик прочьи в дикий вакуум сволочьи этот день, и эту ночь.Уединенный странный кварк,нам подает секретный знак:с утра на головенку квак —чтоб ты опомнился, дурак.От бедных физиков торчит,их пеплом им в висок стучити говорит себе в ночи:таись, скрывайся и молчи.Во всемогуществе егоне отворится ничего.Уединенное челоглядит на тайное число.
«Какая шелковая нить…»
Какая шелковая нить,как этот шелк мне сохранить,на том конце его подвешенная я,а на другом конце затостоль шелковистое ничто,что чистым светом заткан лоскуток шитья.
Шитье невидимо вполне,который срок наединесо мной меня его окутывает блеск,какая чудо-голизната невидимка-белизнаи крыльев шелковых неслышный вышний всплеск.
«Дух дышит, где хочет, а если не хочет…»
Дух дышит, где хочет, а если не хочет,замрет и не дышит, и нервы щекочет,и с нервным расстройством везут недалече,где тело, и душу, и нервы калечат.Но дух переводит себя через время,берет на себя предыдущее бремя,и, с духом собравшись, очнувшись в уроде,смеется и плачет: свободен, свободен!
«Спина широкая мужская…»
Спина широкая мужскаяк спине прижата узкой женской,и пятку пяткою лаская,всю ночь плывут они в блаженстве,еще любим, еще любима,постель залита светом лунным,плывут, плывут неумолимоодним возлюбленным Колумбом,теплом друг друга согревая,плывут во время, что остудит,еще живой, еще живая,туда, где их уже не будет.
«Если не отгородиться занавеской кружевною…»
Если не отгородиться занавеской кружевноюот происходящего на улице,рискуешь перестать быть матерью и женою,а сделаться безголовою курицей.Но нельзя отгородиться занавеской кружевноюот того, что происходит на улице,и не избежать перестать быть матерью и женою,а сделаться безголовою курицей.Но если отгородиться занавеской кружевноюот того, что происходит на улице,останешься женщиной и женою,красавицей и умницей.
«Говорили о непогоде…»
