Читаем без скачивания Иван Кондарев - Эмилиян Станев

Он знал, что Янков не простит ему злополучную дискуссию. У них и прежде бывали стычки, а теперь конфликт еще более углубился.

Свернув в переулок, вдоль которого тянулись кирпичные ограды и старые шелковицы, он услышал звуки скрипки. Играла Люба, жена Янкова. Мелодия перемежалась сердитой перебранкой скворцов, перелетавших с дерева на дерево. Дом, который снимал Янков, стоял на углу улицы за высокой, побеленной известкой оградой.

«Как бы не появиться раньше времени», — подумал Кондарев, натягивая на плечи пиджак. Сквозь звуки скрипки и детские голоса во дворе он расслышал голос Кесякова, а ступив на цементированную дорожку, ведущую к домику, увидел в открытом окне спину Тодора Генкова. Адвокат, набросив белый пиджак на спинку стула, заразительно смеялся. Из комнаты доносились и другие голоса.

По числу головных уборов в прихожей Кондарев догадался, что все уже в сборе, и, не постучав, вошел в гостиную.

За овальным столиком посреди небольшой комнаты сидели Кесяков, Ташков и Сотиров. Между ними, словно учитель меж своих учеников, восседал Янков в жилетке с распоротой на спине подкладкой, с очками на носу и читал вслух «Земеделско знаме».[49] Вскидывая то и дело брови и поднимая вверх указательный палец, он с насмешливой миной пересыпал ироническими замечаниями прочитанное. Остальные члены комитета, сидя на кушетке под большим портретом Карла Маркса, внимательно слушали, готовые рассмеяться в нужном месте. На стуле возле стола сидел инвалид Харалампий, вытянув рядом с костылем обитую черной кожей и забрызганную грязью деревянную ногу. Заметив Кондарева, Янков с недовольным выражением повернул к нему свою лохматую голову. Своим взглядом он так напоминал младшего Джупунова, что Кондарев невольно усмехнулся. Он все забывал, что они двоюродные братья.

— Садись, Кондарев. — Янков обвел глазами комнату в поисках места, куда бы его пристроить, но, увидев, что Генков уступил ему место у окна, продолжал свои комментарии: — Ежели в том, что он называет своим Верденом,[50] столько бестолочи, дряни, ничего удивительного не будет, если он падет, как гнилая груша. Тут надо только тряхнуть как следует. Но в данный момент — это совершенно ясно — его Верден нужен международному капиталу, чтоб, маскируясь, растоптать конституцию и осуществить контрреволюционную политику Антанты против Российской Советской Республики.

Кондарев спросил, о чем идет речь.

— О Вердене. Стамболийский снова удостоил прессу мудрейшей статьей. Сравнивает свою «жакерию»[51] с Верденом и похваляется, что его правительство не падет никогда, — сказал Генков.

Кесяков обратился к сидящему справа от него Харалампию:

— Безземельные и малоимущие сельские массы не были и не будут на их стороне.

Инвалид беспокойно ерзал на стуле. Его нервировали доносившиеся из соседней комнаты звуки скрипки.

— По-вашему, мы уже создали единый фронт и, как только падет Стамболийский, сельские массы сразу же повернутся к нам. И такое говорят коммунисты, как ты, бай Кесяков! А как быть с резолюцией по техническому сотрудничеству, а?

— Ты до сих пор не можешь понять! Все тебе не ясны директивы! — сердился Кесяков.

Янков вмешался в спор. Он повторил тезисы резолюции четвертого конгресса Коминтерна по вопросу о тактике. Единый фронт, пояснил он, вовсе не означает коалиции, принцип непримиримой и самостоятельной борьбы остается в силе. Единый фронт следует организовывать снизу, непосредственно в массах.

~ — Массы с нами, но мы-то не с массами, — упорствовал инвалид. — Не хватает только выгнать из партии смельчаков, которые настаивают на пролетарской революции, потому что нам не до революции.

— Никто не собирается никого выгонять, ты не слушаешь, о чем мы говорим! — перебил его Янков. — Сбил вас с толку Ленин своим союзом рабочего класса с крестьянством. Вы не хотите призадуматься над тем, что между нами и русскими большая разница. В России крестьянство совсем не то, что у нас, у них нет Земледельческого союза, как у нас, нет междусоюзнической комиссии, репарационного банка, иностранного капитала и меньшевизма, выступающего в открытом союзе с буржуазией! Забыли вы стачку девятнадцатого года,[52] когда оранжевая гвардия двинулась на нас вместе с буржуазией. Если послушать вас, то придется отречься от парламентской борьбы, от коммун, сдать позиции, завоеванные двадцатилетней борьбой, похоронить престиж партии!.. Вам хочется как можно скорее свергнуть буржуазию и захватить политическую власть. Но как? Силами неподготовленной и необученной массы? Без участия безземельных и малоземельных крестьян и городской бедноты? Буржуазия с каждым днем теряет свое влияние в массах. Мы и земледельцы — самые крупные партии в стране, и между нами неизбежна борьба за массы. Другого пути нет!

Янков нервно стучал кулаком по столу и сотрясал воздух своим внушительным баритоном. Инвалид недовольно кряхтел. Сотиров робко взглянул на Кондарева, который еле удерживался от возражений. Янков щеголял все теми же доводами, ослепленный идеей оторвать массы от Земледельческого союза.

— Я предлагаю оставить эту тему и перейти к главному вопросу, из-за которого мы и собрались, — сказал Генков.

— Верно, — подтвердил Ташков.

Слушая Янкова, он все время со строгой торжественностью глядел на Кондарева.

— Самое главное — определить нашу тактику, — неуверенно заметил Сотиров.

Янков, положив на стол свои пухлые волосатые руки, сердито отодвинул в сторону полную окурков пепельницу.

— Мы собрались не для разговоров о тактике. Тактика определяется Коминтерном, а утверждает ее партийный съезд!

Красивое лицо чертежника вспыхнуло.

— Это значит, что ты умываешь руки, — сказал он.

— Умному достаточно намека. Вот лучше пусть Кондарев объяснит свое поведение. У нас на повестке как раз этот вопрос, — заявил Кесяков.

— Анархисты трубят налево и направо, что посадили нас в калошу, — сказал Ташков.

— Я говорил, что доклад следовало сделать в читалище…

Янков с досадой отмахнулся.

— Коль не умеем лаять, результат был бы тот же!

Кондарев понимал, что сейчас только от него зависит, какой оборот примет дело. Ои прикидывал в уме возможные итоги предстоящей схватки. Очевидно, Янков будет пытаться изобразить его фракционером и потребует исключения из партии.

Секретарь партийного комитета, склонив свою массивную голову, разглядывал разбросанные по столу газеты. Все молчали, ожидая, что скажет Янков.

— Мы ждем ваших объяснений, товарищ, — наконец промолвил он. В слове «товарищ» и обращении на вы прозвучали презрение и сарказм.

— За срыв дискуссии отвечает комитет, не пожелавший дать бой анархистам. Комитет отнесся к докладу, как к моей личной затее, — начал Кондарев.

— Так оно и есть. Ты не имеешь права навязывать организации свои личные взгляды!

— Доклад был направлен против врагов партии и, следовательно, не может быть личным выступлением. К этим людям я всегда питал ненависть, потому что сам когда-то упивался их отравой. Может быть, именно поэтому я чрезмерно увлекся, но вы посмотрите, как распространилось их влияние на молодежь в нашем городе… Анархисты — рассадник дикого индивидуализма. На фронте я познал, что такое человек. Он тот же родник, из которого мы все пьем воду…

— Анархисты и декаденты разрушают капиталистическое общество, и поэтому они в какой-то мере наши союзники, — заметил Кесяков.

— Старо! — возразил Харалампий.

Яиков, откинувшись на стуле, засунул большие пальцы за проймы жилетки.

— Если ты сам признаешь, что хлебнул анархической отравы, тогда меня не удивляет твое поведение. Ты публично заявил в клубе, что Харалампий лучше всех нас понимает, что такое революция. Когда настанет революция, вы тоже ворветесь с ним в дом Хаджидрагаиовых и будете бесчинствовать? Таковы наши родники, товарищи?

— Бай Харалампий действительно сказал такое. Но совсем в другом смысле, и вы не искажайте слова по адвокатской привычке.

Янков взорвался.

— Так говорят и пишут в «Мире» и «Слове» банкиры, которые всюду хулят Российскую Советскую Социалистическую Республику! Вы хотите, чтобы мы, играя на низменных страстях, пришли к революции? Так вот каковы ваши тактические принципы! Экспроприация капитала вовсе не означает массового грабежа и свинства! Мы воспитываем массы, готовим их к революции — в противном случае революция захлестнет их, развратит. Вы даже этой простой истины не поняли до сих пор, а болтаете о каких-то чистых родниках и этике… Это либо невежество, либо провокация!..

Янков с грохотом отодвинул стул и зашагал по комнате.

В оконных стеклах отражались ветви цветущей сливы. Во дворе дети Янкова, Карло и Роза, обливали друг друга водой и весело смеялись. Взахлеб щебетали неугомонные скворцы.