Он со слабой улыбкой посмотрел на Кэндлера:
— Вы считаете, что мне следует вообразить себя Наполеоном?
Кэндлер развел руками.
— Вы сами можете выбрать себе манию. Но вам не кажется этот вариант естественным? Газетчики постоянно называют вас Наппи. И… — Кэндлер заметно смутился, — все прочее. — Затем он встряхнул головой и посмотрел на репортера. — Так вы действительно хотите взяться за это задание?
Вайн встал:
— Думаю, да. Завтра утром я дам вам знать. Мне необходимо немного пожить с этой мыслью, но неофициально — да. Вас такой вариант устраивает?
Кэндлер кивнул.
— Сейчас я намерен уйти — мне нужно сходить в библиотеку и почитать про паранойю. К тому же другой работы у меня сейчас нет. А вечером я поговорю с Чарли Дорром. Идет?
— Отлично. Спасибо.
Он улыбнулся Кэндлеру и наклонился над столом:
— Теперь, когда все так далеко зашло, я открою вам один секрет. Только никому не говорите. Я — Наполеон!
Отличная заключительная реплика — и он ушел.
II
Надев пиджак и шляпу, он вышел из прохлады кондиционеров и оказался под лучами жаркого солнца. Он покинул тихое безумие редакции, которое там наступает, когда близится время сдачи очередного номера, и оказался в другом сумасшедшем доме — знойного июльского дня.
Сдвинув шляпу, он вытер лоб носовым платком. Куда он направляется? Нет, только не в библиотеку, изучать паранойю; это был лишь удобный предлог, чтобы получить выходной. Два года назад он прочитал все, что только сумел добыть, о паранойе и смежных областях психиатрии. И стал настоящим экспертом. Он мог с легкостью обмануть любого врача и убедить его в своей нормальности — или безумии.
Углубившись в парк на север, он нашел удобную скамейку в тени, уселся, снял шляпу и еще раз протер носовым платком лицо.
Он смотрел на ярко-зеленую траву в лучах полуденного солнца, на голубей, трясущих при ходьбе своими глупыми головами, на рыжую белку, которая спустилась по стволу дерева, бросила на него быстрый взгляд и торопливо вскарабкалась обратно.
И он стал размышлять о стене амнезии, вставшей в его сознании три года назад.
На самом деле эта стена вовсе не была стеной. Фраза завораживала его. Голуби на траве, стена в голове. Двадцать семь лет жизни до несчастного случая. Три года после него.
Нет, это части не одной и той же жизни.
Впрочем, никто ничего не знал. До сегодняшнего дня он даже намекнуть на правду не осмеливался — если это действительно правда. Выходя из кабинета Кэндлера, он впервые произнес ее вслух, в качестве фразы, завершающей разговор, зная, что главный редактор воспримет его слова как шутку. Однако он понимал, что должен соблюдать осторожность: стоит начать слишком часто произносить вслух эти слова, и у окружающих появятся ненужные вопросы.
Он вышел на свободу, а не остался в клинике только благодаря тому, что среди прочих полученных им ранений сломал челюсть. Именно сломанная челюсть — она была в гипсе, когда он пришел в себя через сорок восемь часов после того, как его автомобиль врезался в грузовик в десяти милях от города, — не позволяла ему говорить в течение трех недель.
К концу трех недель, несмотря на переполнявшие его боль и замешательство, он сумел придумать стену. Амнезия оказалась очень удобным объяснением, куда более достоверным, чем правда, как он ее понимал.
Но правильно ли он все понимает?
Вот уже три года его преследует призрак — с тех самых пор, как он пришел в себя в белой комнате и увидел незнакомца в необычной одежде, который сидел возле его постели, совсем не похожей на койки полевых госпиталей, в которых ему доводилось бывать. Он с удивлением разглядывал кровать со странным сооружением над головой. А когда он перевел глаза с незнакомца на свое тело, то сразу увидел, что одна его нога и обе руке в гипсе, а нога еще и подвешена к блоку, укрепленному на потолке.
Он попытался открыть рот и спросить, где находится и что с ним произошло, но обнаружил, что и челюсть закована в гипс.
Оставалось лишь смотреть на незнакомца и надеяться, что тот сам все ему расскажет, и незнакомец улыбнулся и сказал:
— Привет, Джордж. Ты снова с нами, да? С тобой все будет хорошо.
Язык показался ему странным, пока он не сообразил: английский. Значит, он попал в руки к англичанам? Он плохо знал их язык, однако прекрасно понимал речь незнакомца. И почему незнакомец называет его Джорджем?
Возможно, сомнения отразились в его глазах, поскольку незнакомец подошел поближе к постели.
— Быть может, ты еще не до конца пришел в себя, Джордж. Ты попал в серьезную аварию. Твоя машина врезалась в грузовик со щебенкой. Это случилось два дня назад, но ты очнулся только сейчас. С тобой все будет в порядке, но некоторое время, пока все кости не срастутся, тебе придется провести в больнице. Однако никаких других серьезных ранений ты не получил.
На него накатили волны боли, смывая удивление и сомнения, и он закрыл глаза.
— Мы сделаем вам укол, мистер Вайн, — послышался женский голос.
Но он не осмелился еще раз открыть глаза. Сражаться с болью легче, когда ничего не видишь.
Он ощутил укол иглы в предплечье. И очень скоро провалился в пустоту.
Когда он снова пришел в себя — двенадцать часов спустя, как он узнал впоследствии, — то обнаружил, что по-прежнему находится в белой комнате, на той же диковинной кровати, только теперь в комнате была женщина в странном белом костюме. Она стояла в ногах его постели и изучала лист бумаги, приколотый к дощечке.
Она улыбнулась ему, как только увидела, что он открыл глаза.
— Доброе утро, мистер Вайн. Надеюсь, вам лучше. Я скажу доктору Холту, что вы проснулись.
Она ушла и вскоре вернулась с мужчиной, одетым не менее странно, чем первый незнакомец, который называл его Джорджем. Доктор посмотрел на него и улыбнулся.
— Наконец у меня появился пациент, который не может мне возражать. И даже писать записки. — Потом его лицо стало серьезным. — Вы испытываете боль? Моргните один раз, если нет, и два раза, если вам больно.
Сейчас боль была не слишком сильной, и он моргнул один раз. Доктор удовлетворенно кивнул.
— Ваш кузен постоянно нам звонит, — продолжал доктор. — Он будет доволен, что вы уже в состоянии, ну, если не говорить, то слушать. Полагаю, ему можно навестить вас сегодня вечером.
Сиделка поправила одеяло, а потом они проявили сострадание и ушли, оставив его одного. Наконец у него появилась возможность разобраться в собственных мыслях.
Разобраться? Все это происходило три года назад, а он до сих пор так ничего и не понял.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
