— Не припомню такой жары, — отдуваясь, заметил Пессина.
— Так все говорят, — кивнул парень. Он шел, опираясь на суковатую палку, внимательно разглядывая дорогу впереди.
Навстречу им попалась бродячая собака. Чтобы не получить пинка, она опасливо обошла их.
— Далеко еще? — спросил Пессина.
— Не очень, — ответил парень. — Все равно успеем. Свидание ведь назначено в полночь. Который час?
Пессина вытащил из жилетного кармана часы и зажег спичку, чтобы лучше видеть. Чезаре внимательно посмотрел на эти часы с эмалевым циферблатом и римскими цифрами, с фигуркой женщины на серебряной крышке.
— Остается двадцать минут до полуночи, — сказал мужчина.
— Тогда мы можем замедлить шаг, — сказал Чезаре. — Красивые у вас часы, — добавил он.
— С тем ремеслом, которым ты занимаешься, ты скоро сможешь купить себе такие же.
— Да, я тоже так думаю, — без смущения согласился парень. Перед глазами у него еще стояла изящная фигурка женщины на серебряной крышке часов.
— Если нажать на кнопку, они заиграют, — похвалился Пессина.
— Как это получается? — с любопытством спросил Чезаре.
— Тут есть специальный механизм. Сначала заводишь, потом нажимаешь на кнопку, и вот тебе музыка.
Первая молния сверкнула на горизонте, и мгновение спустя заворчал гром. В темноте качнулись ветви конских каштанов — от порыва ветра дохнуло не освежающей прохладой, а накопившимся за день жаром. Но ветер усиливался, небо чернело, а деревья клонились под его грозовыми порывами, которые несли уже первые капли дождя. Проехала двуколка с горящим фонарем у задка — фонарь метался, и двуколка казалась лодкой, качающейся в бурном море.
— Вот здесь. Мы почти пришли! — крикнул Чезаре.
Вой ветра и раскаты грома заглушали его голос, в то время как зарницы молний вырывали из тьмы то поля, то соседние дома, то гнущиеся деревья.
— Вот здесь, — показал он рукой.
Там была поляна вокруг старого дуба, в стороне от дороги. Под кроной дуба они увидели цыганскую повозку, лошадь с охапкой сена перед ней, а слева тесную деревянную лачужку, покосившуюся от старости. Кто-то расхаживал в этой лачуге — слышался легкий скрип половиц.
Волнение овладело Пессиной при мысли, что цыганка уже ждет его. При свете молний, освещающих небо, он словно видел ее красивое лицо, ее черные андалузские глаза, ее гибкое, еще незрелое тело.
— Она ждет нас? — спросил он.
— Ждет вас, — уточнил парень.
— Если все пройдет хорошо, мы с тобой и дальше сможем делать дела, — возбужденно сказал он Чезаре.
— Все будет в порядке, хозяин, — уверенно ответил тот.
— Она там одна?
— Конечно, одна, — заверил его парень.
Немного помедлив, мужчина шагнул к лачуге, но тут Чезаре окликнул его.
— Энрико Пессина, — позвал он голосом твердым и ясным.
Тот обернулся, и тогда Чезаре изо всей силы нанес ему удар дубинкой по голове.
— Это тебе за сестру, — сказал он.
Раздался хруст пробитой головы, и Пессина медленно повалился назад, выкатив глаза и раскинув руки, словно в полете. Он рухнул замертво у порога.
С неожиданной для себя силой Чезаре поднял безжизненное тело и бросил его прямо в лапы медведя, единственного обитателя этой лачуги. И зверь, возбужденный блеском молний и оглушительными раскатами грома, с диким ревом вонзил в него свои страшные когти.
Когда цыган и Долорес прибежали с фонарем, все было кончено.
Долорес удалось успокоить разъяренного медведя, она увела его и привязала к повозке под хлещущим проливным дождем. Изуродованное когтями тело Пессины они оставили в хижине, не притрагиваясь к нему. Потом вернулись вместе с Чезаре в фургон, насквозь промокшие, уселись в нем на скамеечках.
— Как же это могло случиться? — хватался за голову руками цыган. — Что теперь с нами будет?
— Он был пьян, — сказал Чезаре. — Хотел помериться силами с медведем. Я думал, что он шутит.
— О Боже, как это могло случиться! Грицли никого не трогал раньше! — рыдала Долорес.
— Что же нам делать? — в отчаянии спрашивал цыган.
— Следовало бы позвать карабинеров. — В голосе Чезаре мелькнуло сомнение — он будто и сам не знал, что делать.
— Даже если поверят, что это несчастный случай, Грицли тотчас убьют, — сказала Долорес.
— А я кончу в тюрьме, — добавил цыган.
— Я могу быть свидетелем, что вы здесь ни при чем, — предложил парень.
— Ничто не спасет от тюрьмы двух цыган с медведем, если они стали причиной смерти человека, — сказал отец.
А ливень все хлестал по крыше и стенам фургона, молнии бороздили небо, а гром гремел глухими раскатами. Яростная летняя гроза была в самом разгаре, но скоро должна была стихнуть.
Чезаре оставалось немного времени, чтобы убедить цыгана.
— Мертвого не воскресишь, — сказал он. — Карабинеры не вернут его с того света. Даже если убьют медведя, а вы пойдете на каторгу, он все равно уже не воскреснет.
— Что же тогда?.. — Все думали об одном и том же.
— Похороним его, — предложил парень. — Но сделаем это сейчас же. Никто из вас не виноват в этом ужасном происшествии. — И он не лгал. — Если судьба этого человека свершилась таким образом, вы не должны расплачиваться за это.
— Но жена и дети заявят в полицию. Они будут искать его, — засомневался цыган.
— У него нет ни жены, ни детей. Никто не будет плакать из-за него, если вы не заплачете. — Чезаре был спокоен, но он спешил. — Решайтесь же, и приступим к делу.
Цыган и Долорес молча переглянулись.
— Что со мной станет без тебя и без Грицли? — заплакала девушка.
— Делать нечего, закопаем его, — решил цыган.
Они положили тело Пессины на кусок брезента и отнесли в тополиную рощицу неподалеку. Торопливо вырыли глубокую яму заступами и опустили туда тело со всеми вещами. Аккуратно сровняв и утрамбовав землю, набросали сверху листьев и веток. Свет молний и шум грозы, которая к утру все же начала стихать, были единственными свидетелями. В просветы грозовых облаков уже проглядывали бледные звезды.
Воздух после грозы посвежел, дышать стало легче. Полегчало и на сердце у Чезаре, с которого было смыто тяжкое оскорбление.
«Закон, если он гуманный, не должен оставлять безнаказанным того, кто надругался над слабым», — Чезаре не знал, прочитал ли он где-то эти слова, или они только сейчас пришли ему в голову, но он твердо знал, что поступил так во имя этого своего убеждения.
— Возьми, — сказал он цыгану, протягивая ему увесистую пачку банкнот, которую сам не потрудился даже пересчитать.
