Горожанок лишаться волос не заставили, но получилось только хуже — черные парики, надетые на собственные волосы, делали головы огромными и страшно уродливыми. Так женщины Петербурга расплачивались за неудачный опыт императрицы со своими волосами.
Екатерине чудом удалось избежать бритья, потому что после болезни она и так была без волос, они только отрастали.
Капризов у Елизаветы Петровны оказалось много: никто не мог появиться в платье более нарядном, чем у нее, никто не мог быть красивей, иначе последовали бы экзекуции. Однажды Екатерина наблюдала такую картину: Гагарина, стоявшая рядом с княгиней, чуть тронула ее за рукав, кивнув в сторону приближавшейся императрицы:
— Ее величество явно не в духе, нужно постараться не попасться ей на глаза.
Быстро оглядев Екатерину, Гагарина поспешно сдернула у нее из волос красивый бант.
— Что вы делаете?!
— Лучше я, чем Ее величество. Держите и постарайтесь не привлекать к себе внимания.
Совет пришелся очень кстати, потому что у Елизаветы Петровны болел бок, было мерзко во рту, а потому дурное настроение. Алексей Разумовский почти скорбно вышагивал следом за своей благодетельницей: видно, поссорились. В таком случае и впрямь лучше заползти в мышиные норы и носа не высовывать. Однако приходилось приседать перед разгневанной чем-то государыней в реверансе.
Как ни старались сделаться незаметней, удалось не всем. На глаза попалась красавица Нарышкина, которой свою стать и умение одеваться не спрятать.
— Что это?!
Прелестное украшение из лент в прическе, привлекшее внимание Елизаветы Петровны, очень шло Нарышкиной и вовсе не было ни вызывающим, ни даже броским, оно просто было изящно.
— Украшение, Ваше Императорское Величество…
— Я вижу, что украшение… Кто тебе разрешил воткнуть в волосы этакое в моем доме?!
Гнева не понял никто, ничего особенно в витиевато закрученных лентах не было.
— Ножницы!
Мавра Егоровна даже не сразу поняла, что требует Елизавета Петровна. Но слуги подсуетились быстро, и в следующую минуту государыня лично кромсала украшение, явно стараясь захватить вместе с лентами и волосы. Бедная Нарышкина безмолвно плакала, она уже поняла, что прядь впереди срезана почти под корень и отрастет не скоро.
Досталось не одной Нарышкиной, еще две фрейлины в императорском запале были лишены кудрей в своих прическах, причем они утверждали, что не только с волосами, но и клочками кожи с головы.
— Я вас научу выглядеть как нужно!
И впрямь учила! Регламентировалось все: прически, цвета платьев, количество украшений, покрой… Никто не должен выглядеть красивей императрицы!
Не одна Елизавета Петровна страдала этакой манией, английская королева Елизавета I также определяла, как и во что должны быть одеты придворные, и не терпела, если кто-то выглядел лучше ее. Тяжело придворным, когда старятся их королевы, если они правят страной в одиночку.
Но для молодой семьи дело не ограничилось только правилами ношения одежды и украшений: словно получив в свое распоряжение молодых людей, Елизавета Петровна вмиг превратилась из любящей тетушки в строгую ханжу. Их дело — родить наследника, причем чем скорее, тем лучше! А потому ничто не должно отвлекать от «задания».
От Петра и Екатерины удалены все, кто им хоть как-то дорог, — пажи, слуги, камердинеры, даже калмычонок-паж и дядя Петра Август, епископ Любекский, которого вдруг отправили домой в Голштинию. Петр возражать не смел. Он до смерти боялся тетки, ему даже ночами снилась крепость, в которой сидел Иоанн Антонович.
По замыслу Елизаветы Петровны, эти меры должны были толкнуть молодых в объятия друг дружки и привести к желаемому результату. На деле же выходило наоборот.
Елизавета Петровна почти каждый день отводила Екатерину в сторону и осторожно, намеками пыталась вызнать, как дела в спальне. Что могла сказать бедная девушка? Что муж норовит напиться и заснуть раньше, чем она дойдет до постели? Что он откровенно обсуждает со своим слугой достоинства фрейлины, громко объявляя, что великой княгине до нее далеко? Что Петр не сделал ни единой попытки сблизиться?
Она ничего не говорила, краснела и молчала, опустив голову.
Это было невыносимо унизительно, Екатерина чувствовала себя виноватой в том, что непривлекательна для мужа, что тому куда больше нравится то одна, то другая фрейлина… Отношения вовсе не клеились; сначала она пыталась полюбить своего супруга, но быстро поняла, что так будет только хуже. Нет, лучше, если любви к супругу не будет вовсе, потому что ответной ожидать не стоило. Если бы он пожелал, чтобы она его полюбила, это удалось бы без труда, но Петр если и желал, то глубоко скрывал это…
У великого князя нашелся еще один способ издеваться над женой, он словно мстил ей за собственную несостоятельность. И мстил извращенно.
Приметив, что Екатерина мило щебечет с Андреем Чернышевым, который стал его камердинером, Петр принялся просто сводить вместе эту парочку! Дружба с Чернышевым еще с тех времен, когда у них появился Молодой двор, это воспоминание о беззаботности, когда казалось, что все хорошее еще впереди… Екатерине было приятно разговаривать с камердинером мужа, слышать веселый голос без визга, комплименты вместо глупостей, Чернышев не заставлял ее рассуждать на темы мундиров и муштры, от него не пахло псиной и вином, с ним было приятно.
Удивительно, но Петру доставляло болезненное, извращенное удовольствие наблюдать, как эти двое приятно беседуют, он, словно гадкий монстр, наблюдал за подопытными кроликами, посаженными в тесный ящик вдвоем. Петр по несколько раз в день отправлял Чернышева к Екатерине и всякий раз спрашивал, сделал ли он уже… Сначала камердинер делал вид, что просто не понимает, о чем говорит великий князь. Потом несколько толчков в бок с хихиканьем: «Да ладно, я не сержусь, говори откровенно!» — заставили его опасаться неприятностей и быть осторожней.
Екатерине на опасность указал старый слуга Тимофей Евреинов, осторожно обратив внимание на то, что вокруг слишком много любопытных ушей и глаз; даже если ничего нет, все равно придумают, нельзя давать ни малейшего повода, чтобы не быть ни в чем обвиненной. Екатерина, для которой болтовня с Чернышевым была настоящей отдушиной — не с Кроузе же ей щебетать, а с мужем просто невозможно, — совсем сникла.
Тимофей был прав, придворные сплетники тут же приписали Екатерине в любовники всех троих Чернышевых, служивших у Петра. Конечно, потому у нее и нелады с мужем! Куда великому князю до этих троих красавцев!
Чернышев почувствовал, что вокруг шеи затягивается петля, а потому на очередное настояние Петра быть посмелей с его супругой ответил:
— Пусть Ваше Императорское Высочество примет во внимание, что великая княгиня все же не госпожа Чернышева…
Петр грубо расхохотался.
Все прекратила Елизавета Петровна; Чернышевы все же поплатились за дурь князя, причем все трое, они были отправлены подальше от Петербурга в дальние гарнизоны Оренбургской губернии, практически в ссылку, разве что не в кандалах. Петр отделался легким испугом, Екатерина тоже, поняв, что стала куда более зависимой и невольной, чем была девочкой в Штеттине.
Императрице надоела свора собак, шум, гам, вопли и беготня рядом со своими покоями. Петр и его свора поднимались как раз тогда, когда Елизавета Петровна только укладывалась спать, ведь ночами она веселилась. Конечно, племянник с этим нисколько не считался, его нелепая возня с муштрой лакеев и жены, с дрессировкой и битьем несчастных собак сильно действовала на нервы императрицы, бывали минуты, когда она в раздражении даже жалела, что вытащила этого недоумка из Киля и сделала своим наследником. Может, было бы лучше оставить престол Иоанну Антоновичу, заключенному в Холмогорской крепости?
Опасные для Петра и Екатерины мысли начали появляться у императрицы…
Последней каплей стала безобразная придумка Петра.
Однажды он прислушался и обнаружил, что за дверью, которая соединяла его комнаты с какой-то еще, но была заколочена, ведется тихая беседа. Время позднее, и обычно в столь поздний час князь бывал уже в спальне у супруги, но на сей раз он не спал. Петр с любопытством приложил ухо к двери и понял, что по ту сторону ужинают Елизавета Петровна с ее фаворитом Разумовским. Разговор шел приватный, хотя и ни о чем.
Любопытство заставило князя на следующий день, пока Елизавета Петровна еще спала, просверлить несколько отверстий в двери, чтобы понаблюдать через них за тетушкой. На что он надеялся? Что увидит, как Разумовский делает то, что ему самому не удается? Но там оказалась не спальня, а комната для уединенных завтраков и ужинов. Зато Разумовский появлялся в шлафроке, а императрица без фижм и бриллиантов. Ну почти неглиже же!
