Оставаться здесь тоже не хотелось, лучше найти место где-нибудь у камина и посидеть бездумно перед огнем… Ближе к двери стоял большой комод, один из ящиков которого задвинут не до конца. Машинально она толкнула ящик, чтобы не зацепился тот же Петр. Но ящик, вместо того чтобы закрыться, пополз вперед, открывая содержимое, увидев которое, Екатерина ахнула. Он был полон бутылок, причем не вина, а водки! Вот где напивается Петр… Конечно, он не мог быть столь пьян от выпитого за столом, ведь остальные пили не меньше, но не пьянели же.
Екатерина замерла. Что делать? Рассказать все той же Чоглоковой или Репнину? Но это будет откровенным предательством, жалобой, за которую Петр просто сживет ее со света….
Она старательно задвинула ящик, щелкнула какая-то защелка, после чего ящик уже не открывался даже с усилием. После перенесенного Екатерина до утра сидела перед камином в малой гостиной, не желая возвращаться в комнату, пропахшую рвотными массами. Именно это помогло ей придумать, как вывести супруга-пьяницу на чистую воду. А еще в ней созрело что-то новое, направленное против Петра.
В глубине души Екатерина вдруг поняла, что хочет жить без него, мало того, хочет править этой страной, но без Петра. Она пока не знала как, пугалась самой такой мысли, но поняла, что это желание неистребимо. Теперь они муж и жена только по названию, но по сути врозь! Рукоприкладства и унижения мужу больше не простит. Конечно, вынужденная подчиняться, будет ложиться с ним с постель, но больше не станет стоять на часах, дрожа в тонкой ночной рубашке с тяжеленным ружьем на плече, не позволит притащить в свою постель кукол или привести в спальню собак, она не позволит унижать себя!
Чтобы не давать повода для оскорблений и подозрений, будет вежлива и доброжелательна, ее не в чем будет упрекнуть… Но отныне муж будет держаться на подобающем ему месте, то есть вне ее сердца.
Петр сделал все, чтобы ее любовью не стать. Любви в браке не получалось, а о другой она просто не помышляла.
Комнату вымыли, проветрили, но Екатерина сделала вид, что в ней все равно воняет!
— Я не могу здесь спать, тошнит от одного воспоминания.
Петр, чувствуя свою вину, ходил потерянный. Но на сей раз его не было жаль ничуть.
— Ваше Высочество, если вы еще хоть раз придете в спальню пьяным, я вынуждена буду сообщить императрице. Если пьете, то спите в другом месте. Моя опочивальня отныне будет в другом месте! Я готова даже поселиться в узкой проходной комнате, чтобы не спать там, где вы все облевали.
Сказано жестко. С изумлением Екатерина увидела, что Петр подчиняется. Ей бы понять вот эту особенность и подхватить: как всякий слабый человек, он беспрекословно подчинялся более сильному. Екатерина могла бы использовать это, чтобы вот такой властной рукой вытащить его, сделать человеком, заставить учиться, умнеть, наконец! Но в тот день ей оказалось не до перевоспитания пьяницы-мужа, она задумала переезд.
Задумала не столько ради собственного удобства, а чтобы заставить сдвинуть с места тот самый тяжеленный комод.
Удалось. Петр, с трещавшей с перепоя головой, не сообразил, что при перестановке мебели содержимое комода вскроется. Увидев горы бутылок с водкой, Чоглокова просто потеряла дар речи. Рядом суетился Василий Репнин, пытаясь понять, как можно спрятать такое количество выпивки, чтобы никто не увидел. Княгиня подошла, посмотрела, усмехнулась и отправилась в свою комнату, где кое-как пристраивали мебель.
В дверь тихонько просочилась обычно ходившая хозяйкой Чоглокова. За ней Репнин.
— Ваше Высочество… я надеюсь… вы не станете… Ее Величеству… вы понимаете, что будет скандал…
— Я не стану, но видеть пьяного супруга у себя в спальне не желаю. Если он напьется, укладывайте где-нибудь в другом месте.
Чоглокова, которой было строжайше запрещено оставлять на ночь Петра где-нибудь, кроме постели Екатерины, закивала. Она хорошо понимала, что, расскажи великая княгиня о бутылках с водкой, и простое лишение должности будет подарком, а не наказанием. Репнин, как и Чоглокова, хорошо помнил ссылки за куда меньшие прегрешения, он заверил, что ни за что не допустит больше выпившего князя в комнату к княгине, лучше уведет к себе.
Расстались довольные друг дружкой, Репнин все разводил руками:
— И откуда взял-то?
Принятое решение было Екатерине на руку: чем подвергаться унижениям и выслушивать глупости мужа о его любовных связях, лучше спать одной. В конце концов, всегда можно свалить все на Петра, она же не виновата, что он не ходит спать в супружескую постель…
С Петром тоже произошел совершенно непривычный для нее и неприятный разговор. Екатерина никогда никому не угрожала, но теперь пришлось обещать:
— Если Ваше Высочество еще хоть раз появится в спальне пьяным или примется меня муштровать, я буду вынуждена все рассказать Ее Величеству.
Он взвился:
— А я попрошу, и тебя отправят обратно домой!
Неожиданно для самой себя Екатерина вдруг наклонилась к лицу сидевшего Петра и прошипела:
— Меня, может, и домой, а вас куда-нибудь похуже! Вы забыли, что есть крепость, в которой уже сидит один царевич?
В глазах мужа метнулся страх — конечно, он помнил об Иоанне Антоновиче.
Она выпрямилась и посмотрела на Петра свысока. В ответ услышала:
— Я… я… когда я стану императором, велю заточить туда тебя!
Это неслось уже вслед, в спину. Екатерина на мгновение замерла. Очень хотелось сказать: «Стань еще!», но она лишь фыркнула:
— Швайн (свинья)!
Петр глупый мальчишка, выкрикнул — и забыл, а она нет. Все годы, что потом жила рядом с мужем, помнила, что вполне может отправить пусть не в крепость, но в монастырь, и подальше. Русские цари отправляли неугодных жен в далекие обители, что равносильно тюрьме.
Нет уж, она не даст повода себя в чем-то обвинить, кроме разве отсутствия наследника. Но об этом думать пока не хотелось.
Неизвестно, донесли ли императрице о произошедшем, но весной она вдруг отправила Молодой двор в Ораниенбаум, как советовал Бестужев.
— Может, хоть соловьи помогут…
Канцлер хмыкнул: какие соловьи! Он-то знал о содержимом комода. Совершенно неразвитый физически князь, перенесший такое множество болезней, влияющих на мужские способности, много пьющий, едва ли вообще когда-то даст потомство, зря Елизавета Петровна надеется… Но сейчас другой наследник ни к чему, потому пусть потешатся молодые в Ораниенбауме, а там видно будет. Бестужев был против Екатерины, но, поняв, что от Петра толку не будет, смирился — с таким мужем любая жена без толку.
Ораниенбаум показался Екатерине концом света, дальше была только пресловутая Сибирь, про которую говаривали, что оттуда не возвращаются. Глядя, как рослые мужики таскают на подводы мебель, то и дело что-то цепляя, царапая, ломая, она усмехнулась: не Сибирь, значит, надежда вернуться есть. Но почему при таком богатстве не завести мебель в каждом дворце, а не перетаскивать ее с места на место, каждый раз что-то портя?
Ораниенбаум начинал строить Меншиков, когда Петр I подарил ему земли напротив Кронштадта. На берегу залива вырос большущий дворец, разбили великолепный парк, придумали массу затей вроде оранжерей с померанцевыми деревьями, по имени которых и названо место. Прорыли канал, по которому суда могли подойти прямо ко дворцу…
Дворец большой, но зимой там никто не жил, весной старые печи немилосердно дымили, пахло сыростью, которая никак не желала покидать дворцовые комнаты. Тогда в Ораниенбауме еще не было ни знаменитого Китайского дворца, ни роскошных интерьеров Голубой и Розовой гостиных, ни Стеклярусного кабинета, ни огромной Катальной горки, ни даже Петерштадта, но все равно Большой дворец хорош. А еще прекрасней окрестности, вековой лес, где замечательная охота, высокие прямые сосны, море вдали…
Здесь был удивительный парк, в нем сумели сохранить лучшие образцы елей, сосен, берез, подсадив дубы, липы, клены, лиственницы… Такая смесь создавала совсем иное ощущение, чем регулярные парки в Берлине или Гамбурге, где бывала Екатерина в детстве, да и Петергоф оказался не похож… В пруду, созданном на речке Карости при помощи хитроумных запруд, и в самой речке в изобилии плескалась рыба, причем рыба недурная — осетры да форель.
Конечно, фонтаны не работали, скульптуры были весьма грязны из-за дождей и ветра, везде запустение. Но устранить эти недостатки большого ума и времени не требовалось, зато какое замечательное место…
Вместе с Ораниенбаумом императрица «подарила» молодым и того, кто мог его преобразовать согласно модным веяниям — совершенно замечательного архитектора Бартоломео Растрелли, который создавал шедевры и ей самой. Смеялась:
— От сердца отрываю, но с вами отправляю, чтобы мастер посмотрел да свое веское слово сказал.
