Литургия и Святое Причастие наряду со всем прочим возводят нас к новому видению и пониманию. Но знайте и будьте готовы к тому, что новое и более глубокое понимание означает умножение зрения своих грехов, которое в свою очередь приводит к углублению покаяния. Смотрите, не отчаивайтесь, когда вы начинаете видеть и болезненно переживать свою греховность. Примите это, и скажите: «Да, Господи, это — я, я такой и есть». И идите со всем этим на исповедь к духовному отцу. Поведайте ему всю истину о себе, и вы будете во Христе, ибо Христос есть Истина. Истина о вас та, что вы — грешник. Истина о Христе — Он Свят. Вы принимаете горькую истину о себе, но поскольку это есть все же истина, вы становитесь ближе ко Христу. И тогда после исповеди человек чувствует себя окрылённым, а после святого Причастия — воистину исцелённым от греха.
Итак, сначала мы начинаем видеть грех. Постепенно возрастая, это видение приводит к созерцанию и познанию Бога как Он есть[121]. Объясняя сие явление, отец Софроний приводит следующую аналогию[122]. Во глубине ночи человек сидит спиной к выходу из пещеры и смотрит во мрак. С наступлением утра свет озаряет его, но человек видит лишь свою тёмную тень. Покаяние постепенно обращает человека в сторону Света, к выходу из темницы, и Свет, который прежде открыл тебе очи узреть грех, теперь созерцается как подлинно Свет Божественный. Видеть Бога как Он есть, имеет своим началом познание тьмы, в которой ты живёшь.
И я думаю, имей мы видение и понимание поглубже, мы по — другому бы переживали грех, сознавая всю его тяжесть и серьёзность. Отсюда и покаяние было бы совсем другим, и уже не важно совершал ли ты тяжкие проступки или нет. Как‑то я хотел исповедоваться отцу Софронию, и не знал, что сказать. «Отче, — говорю, — я верю, что я — самый грешный из всех, но…» «А — а, понятно, — улыбнулся он, — как такое может быть, если за тобой не гоняется полиция?» Да, тяжко согрешившему легче начать покаяние. Однако, суть в том, что за плечами каждого из нас лежит грех и падение всечеловеческие. Осознание и переживание сего есть то самое углубление видения, и грех тогда понимается уже не как что‑то, что ты сделал или не сделал, а как болезненное состояние человечества, которому причастен и ты. «Как мы можем жить без греха, — говорил отец Софроний, — если мы часть этого греховного всечеловеческого тела…» К сожалению, когда я был с ним, у меня не было достаточно мудрости, чтобы спросить его, как он видит и понимает грех. Сейчас бы я спросил его именно об этом. Хотя, полагаю, что ответы на подобные вопросы и стяжание духовного разума не приходят от человека, но от Духа Святого. Молясь и переживая каждое слово молитвы с благоговением, мы возрастаем в познании своей причастности телу всеродного падшего Адама и того, как преодолеть эту греховность причастностью Телу Христа.
Об исповеди
Много лет назад, будучи иеродиаконом, я побывал на Святой Горе Афон. По принятому там обычаю, прежде причастия или служения литургии я должен был сначала исповедаться духовнику, однако исповедь та была довольно формальной. Священник надел епитрахиль и дал мне прочесть последование исповеди с перечнем грехов. Я знал о существовании такой практики из рассказов отца Софрония об Афоне, и потому не смутился ничем из того, что мне следовало прочесть и исповедать. Я с готовностью исповедал такие грехи как засыпание на молитве, или то, что во время богослужения опирался о стену и т. д. Но что‑то в этом было неправильно… Конечно, все это так, все верно, просто сейчас мне понятно, что это — лишь начало.
Отец Софроний не придерживался подобной практики, и к нему было трудно подойти с такого рода исповедью. Только — только познакомившись с ним, я, конечно, не понимал, почему он поступает иначе. Мне казалось, что должно исповедоваться перед каждой литургией, как то было принято и на румынском приходе в Париже. Но где‑то после третьего раза он сказал: «Вам не нужно каждый раз подходить ко мне с этим, вы уже все исповедали, и только если чувствуете что‑то особенное, то исповедуйтесь. Если же ничего особенного нет, достаточно разрешительной молитвы, которую мы здесь читаем перед каждой литургией[123]. Да и притом ваша душа для меня — открытая книга». Слышать такие слова было утешительно, хотя я в тот момент, конечно, не осознавал, до какой степени все сказанное было истиной, и что он действительно «читал» наши души как раскрытые книги.
Что же такое исповедь? Как её понимать? Начну издалека. Некогда у нас в монастыре трудился один рабочий, электрик, который был философ в подлинном смысле этого слова. Размышляя, он заметил, что в некоторых европейских языках есть вспомогательные глаголы, чрезвычайно важные по своему значению. Их всего три, а именно «быть», «делать» и «иметь». «Многие люди, — говорил он, — всегда стремятся что‑то „делать“, чтобы что‑то „иметь“, забывая, что самое главное для человека — „быть“». Я хочу воспользоваться его образом выражения, чтобы пояснить свою мысль.
Духовная жизнь есть становление, или, иначе, путь от биологического состояния к состоянию нетленному, вечному. Путь этот совершается нашим старанием жить по заповедям Божиим. Заповеди — это не нравственные предписания, они превосходят мораль. Заповеди — это онтологические установления, которые приводят нас из «небытия» в «бытие». Заповеди Божии открывают нам, Кто есть Бог, и каков есть Бог. Заповеди Христа — это исповедь Бога. Бог не может исповедать грех, потому что в Нем нет греха, Он исповедует лишь Свою преславную жизнь, ибо Бог есть Жизнь. И я думаю, что исповедуясь и открывая Себя человеку, Бог изумляет его красотой сей Жизни. Если ты имеешь духовные очи и видишь красоту подлинного человека, которого Бог замыслил изначала и которого мы видим во Христе, то ты уже никогда не сможешь забыть Его, но всегда будешь стремиться к Нему, чтобы обрести Его. Стараясь стяжать смирение, послушание, терпение и прочие добродетели, мы, по сути, шествуем путём, венец которого Любовь. Спасение — это не вопрос, как мы ведём себя или как относимся к людям, это не вопрос морали, но онтологии, вопрос нашего становления, преображения. Онтологически мы ещё не стяжали Жизнь, мы все ещё пребываем в страстном состоянии. Мы существуем, но ещё не стали быть тем, к чему призваны, то есть мы не можем сказать о себе: аз есмь, так как для этого надо и стяжать добродетели и быть добродетельным. Чтобы быть добродетельным, надо иметь добродетели, а чтобы их иметь, надо что‑то делать для этого. Однако, если ты только имеешь их, то это значит, что можешь и потерять, и уже не иметь, а потому то, что ты имеешь должно стать тем, кто ты есть, иметь должно стать быть.
Итак, что такое исповедь? Извините, я опять начну с другого. Христос сказал, что на двух заповедях: люби Бога и люби ближнего, утверждаются все прочие заповеди, в том числе Закон и Пророки. Говоря другими словами, это значит, что когда мы хотим сделать какое‑то усилие, чтобы стяжать добродетель или исцелить порок, мы должны соотнести это усилие с одной из заповедей, или же просто со словом Любовь.
Но что значит любить? Если ты действительно любишь кого‑то, то естественно хочешь знать любимого, знать как можно глубже и полнее, а в то же время раскрыть и себя полнее, чтобы другой человек принял тебя. И Бог, раскрывая нам Себя, исповедуется нам. Но исповедь Его имеет форму заповедей, так как это необходимо для нас: чтобы нам идти верным, своим путём, Бог указывает нам путь Своими заповедями.
Если же вы не любите кого‑то, или не доверяете, или боитесь, то тогда стараетесь и удалиться как можно дальше, и чем холоднее отношения, тем более люди закрываются друг от друга.
Теперь, я думаю, мы можем понять, что же такое исповедь и почему должно исповедаться, ничего не скрывая. Дело не в том, чтобы аналитически себя рассматривать и потом рассказывать все, что сделал, а в том, чтобы по существу открыть себя, что и значит открыть себя совершенно. Примером того, о чем я пытаюсь сказать, является исповедь Марии Египетской. Мы все хорошо знаем о её жизни до обращения к Богу, она сама поведала нам о том, ничего не скрывая. Но она не говорит о своей прошлой жизни в подробностях, иначе было бы просто неловко читать её житие в церкви. Она исповедует свои падения в основных чертах, без всяких деталей, однако душу открывает полностью. Мария открывает душу отцу Зосиме, потому что доверяет ему и потому что нуждается в этом — это её первая исповедь. И когда Бог заповедует любить, то просто подсказывает нам, что любить — есть наша природа. А любить подразумевает быть совершенно открытым, чему мы и учимся в исповеди.
