Принял его полковник. Он восседал за большим столом. На столешнице — богатый чернильный прибор с фигурой римского латника, метящего копьем в невидимого врага. Хозяин кабинета грузен, с низко проросшими бакенбардами на мясистом лице. Голос зычный, хорошо поставлен. Поздоровался, указал на стул.
— Как здоровье, милостивый Матвей Иванович?
— Неужто затем сюда доставили, чтобы справиться об этом?
— Не только, Матвей Иванович, — без тени смущения отвечал полковник. — Я понимаю ваше состояние и даже сочувствую. Но дело, видите ли, в том, что поступила компрометирующая вас бумага…
— Донос, вы хотели сказать?
— Зачем так?.. Мы действуем именем закона.
— Я привык говорить прямо.
Полковник сидел на точеном, с высокой спинкой стуле прямо и строго. За ним на стене портрет Павла. Небольшого роста, курносый, в яркой форме прусского покроя, картинно положил руку на эфес сабли.
— Придется вас взять под стражу.
— Да за что же?
— Суд разберется.
Его посадили в Петропавловскую крепость. В камере вместе с ним находился полковник Трегубов и князь Горчаков[9]. Если Горчаков отличался молчаливостью, то Трегубов любил подолгу говорить. Говорил он витиевато и нудно. И всех своих знакомых и родных, не жалея дегтя, чернил. Все, по его выражению, были недостойными людьми, и для каждого у него находился ярлык дурака, бездаря, сволочи, подлеца, мошенника, плута.
Как-то, выслушав очередной рассказ о дележе наследства после смерти матушки, когда три брата и четыре сестры, по словам Трегубова, оказались низменными людьми, пытавшимися обмануть его, Матвей Иванович спросил:
— И как это угораздило вам сюда попасть?
— Как? Да очень просто! — воскликнул Трегубов. — Примерно, как вы иль уважаемый князь Алексей Иванович! Донесли императору нелестное, а у него спрос краткий — в крепость!
— И кто же мог выступить против вас? — со скрытой издевкой продолжал допытываться Платов.
— Нашелся один, уж вы-то должны его знать: Зорич такой, офицер.
— Нет, не знаю.
— Он и сочинил на меня донос, мол, полк неисправен, что плохо им командую и жалоб от низших чинов много. Это позволительно ли, спрашивается, принимать жалобы на полковника! Когда было такое? Ох и гусь этот Зорич!
— Да вы тоже, видать, гусь хороший!
— Это ж почему?
— Да по всему… Бедные солдаты.
— А солдаты при чем?
— При том, батенька, что вы были их начальником.
На следующий день Трегубов стал рассказывать, как он участвовал в сражении при Кинбурне и видел в деле Суворова.
— Какой он полководец? Так себе…
— А ведь вы, сударь, дерьмо! Да-да! Противно не только слушать, но дышать одним воздухом. От вас смердит.
— Вы!.. Вы!.. — задохнулся тот. — Ежели думаете, что генерал, что все дозволено, то ошибаетесь, сударь! Я знаю про вас многое! Теперь-то уж не буду молчать, все выложу! Казак паршивый! Мужик!
Вспыльчивый Платов едва себя сдержал, бессильно опустился на топчан.
7 декабря состоялся суд. По доносу одного из полковников его обвиняли в незаконном присвоении денег. Разбирались долго, вороша документы, расписки, квитанции, заслушивая свидетелей. Подсудимый держал себя уверенно, с достоинством и в свое оправдание заявил, что, состоя начальником всех Чугуевских полков, он действительно получал на содержание этих полков деньги, однако в свою пользу ни копейки не употребил. Более того, по недостатку казачьей суммы ему часто приходилось расходовать свои деньги, изо всех сил он старался иметь полки в хорошем состоянии. Его Первый Чугуевский полк был признан лучшим среди прочих частей. И кони отличались ухоженностью. Военный суд вынес заключение о невиновности генерала Платова.
Через день решение суда представили на утверждение Павлу.
— Значит, не виновен? Ну-ну. — У Павла было свое мнение. Мог ли он простить того, кто находился в фаворе у Екатерины, пользовался при ней славой?
Брызгая чернилами, император наискось листа написал: «Исключить из службы и отправить к Орлову на Дон, дабы держал его под присмотром в Черкасске безотлучно».
Прокурор хотел было пояснить, что Платов уже исключен, что нет смысла вновь писать об этом, но воздержался, промолчал.
В эту ночь Матвею Ивановичу приснился страшный сон. Будто он сидит на берегу Дона с удочкой. Место знакомое, тихий затишек, сидит долго, а ни одной поклевки. Потом вдруг что-то попалось. Тянет он с трудом, боится оборвать лесу, однако ж она поддается. Вытащил, а на крючке сабля. Та самая сабля, какую подарил отец. От долгого пребывания в воде она покрылась ржой, ножны затянуло тиной. Но только он взял ее в руки да вытер лезвие о полу чекменя, сабля заиграла лучом, как новенькая.
— Вещий сон, — высказал догадку Горчаков.
— Да уж какой-то странный, — не скрыл сомнения и Трегубов.
Загремел замок камеры. Узники насторожились. В сопровождении коменданта крепости вошел генерал-адъютант Ратьков. Толстенький, кругленький, со сладкой улыбочкой, оглядел заключенных, остановил взгляд на Платове.
— Вот вы-то и нужны.
Ратькова знали как человека злого, низменного, готового идти на все, чтобы только выслужиться. Сейчас он был при дворе на особом положении: любимец Павла. В приближенные попал волей случая, судьба помогла, хотя и сам к тому приложил немалое старание. Узнав о кончине Екатерины, он вскочил в подвернувшуюся карету, приказал гнать в Гатчину. Там находился наследник престола.
Перестрев Павла на дороге, бросился к карете, упал ниц:
— Ваше императорское величество! Дозвольте первому поздравить с восшествием на престол! Склоняю голову в верности к вашим стопам!
— Спасибо, милый. Благодарю за верность.
— Не мог остаться тот равнодушным.
На следующий день Ратьков стал генерал-адъютантом свиты его величества, владельцем поместья в тысячу душ, через его плечо легла Анненская лента.
— О чем вели речь, господа? — спросил Ратьков заключенных. — Оживленно, я слышал, у вас тут было.
— Сон им рассказывал. Будто домой возвратился, на свой Дон.
— Ха! Выходит, сон в руку! Принес вам, Платов, государево помилование. Благодарите его императорское величество за внимание к вашей особе. Свободны вы и через три дня извольте ехать без промедления на Дон.
— Ваше превосходительство… Неужто… — только и смог произнести в ответ Платов.
— Более того, генерал. Возвращаю вам и ваше оружие, — продолжал вошедший в роль благородного избавителя Ратьков. — Подайте саблю… Примите ваше оружие. Помните государево великодушие.
Матвей Иванович взял в руки саблю, ту самую, что приснилась ему ночью, поцеловал.
— Вот она, моя верная подруга. Не заржавела, милая Оправдает от наветов. На Дону оправдает…
— Это как же изволите понимать сии слова, сударь? — насторожился Ратьков, и уши задвигались. На несчастье, его уши обладали свойством двигаться помимо желания. И это вызывало у других насмешки: «Ратьков, у которого шевелятся уши».
— Да так вот и понимайте, — ответил Матвей Иванович, поглаживая саблю.
— Слова-то ваши того, с душком.
— Эту саблю вручил мне отец. Он честно служил государыне императрице и отечеству…
— Ну вот, опять вы дерзите. Разве вам не известно, что государь повелел не употреблять слово «отечество» и «гражданин»? Иль вы пренебрегаете императорской волей?
— Тьфу ты, будь неладен! Видать, нечистый меня попутал, — постарался перевести в шутку разговор Матвей Иванович. — Ну, спасибо, сударь, за добрую весть. Через три дня моей ноги в столице не будет.
13 декабря он действительно выехал к себе на Дон.
И не ведал Платов, что в тот самый час, когда карета выносила его из столицы, Ратьков докладывал Павлу.
— Этот самый Платов, ваше величество, дерзкие мысли изволил высказать. Сидевший с ним в камере полковник Трегубов донес, да и мне пришлось сие слушать. Замыслил доказать свою невиновность. Полагаю, что на Дон его нельзя пускать. Подалее бы от родных мест надобно направить.
— Так не пускать! Немедленно вернуть!.. Нет, не сюда! В Кострому его! Послать сейчас же нарочного с депешей к Орлову, приказать направить Платова без промедления в Кострому!
В тот же день вслед Платову помчался сенатский курьер Николаев с письменным предписанием. 16 декабря он примчался в Москву.
— Останавливался ли отставной генерал Платов? — потребовал ответа у хозяина придорожной гостиницы.
— А как же! Он и ныне проживает. Пошел на службу в собор, завтра поутру отбывает далее.
Курьер поспешил к собору. Служба как раз кончилась, и народ выходил из храма. Он узнал Платова, высокого, по-кавалерийски стройного, с посеребренными усами и висками.
— По велению самого императора, — шагнул он к генералу…
