он так решил?
Она сидела на кровати в странной позе и не сводила с него взгляда. Вероятно, ждала, что он вновь перейдет в нападение.
Но силы оставили Габриэля.
Не сейчас.
Когда он приблизился к ней, она в животном ужасе вжалась в спинку кровати. Он поставил на столик маленькую бутылку воды и вышел из комнаты.
Она осторожно выдохнула и расслабилась.
Снова вернулась сильнейшая боль. Несколько мгновений она ее не чувствовала из-за страха, но теперь боль стала еще ужаснее, еще безжалостнее.
Несмотря на это, она попыталась избавиться от пут, дергая, как одержимая, рукой.
Безрезультатно.
Тогда она снова растянулась на кровати, не спуская глаз с двери. Он вернется, в этом сомнений нет. Вернется и задушит ее подушкой, удавит или размозжит череп.
Вернется, чтобы ее убить.
И ничто ему не помешает.
Вспоминай, кто ты. Быстро!
Потому что скоро ты умрешь.
Вспоминай, иначе ты умрешь в одиночестве, без единого воспоминания.
* * *
Габриэль пошел на конюшню. Оседлал Гайю, одну из лошадей. Он купил ее первой. Для Ланы.
Он был несколько груб, и лошадь сразу отреагировала на это, взбрыкнув.
– Извини, старушка…
Он вывел ее из стойла и, держа вожжи в руках, зашагал к лесу по той же дороге, что и утром. Ему принадлежала вся гора вместе с лесом.
Как только он поднялся на холм, то вскочил в седло, надеясь, что эта прогулка освежит его и придаст смелости закончить начатое.
– Это же ты, да? – вдруг прошептал он. – Ты помешала мне прикончить ее…
Если бы еще раз можно было поговорить с Ланой. Потому что, несмотря на всю их любовь, его не оказалось рядом в нужный момент. Он не смог защитить ее, не смог спасти.
Он никогда себе этого не простит. И каждый день, до самой смерти, это будет терзать его сердце.
Он будет говорить с ней снова и снова. Чтобы она никогда по-настоящему не исчезла.
А может, он просто сошел с ума от страдания.
Иногда она ему являлась. Иногда она ему отвечала. Он мог слышать ее голос, мог почти дотронуться до нее.
– Почему ты хочешь ее убить? Она не заслуживает смерти!
– Откуда тебе знать? – ответил Габриэль. – Нам даже имя ее неизвестно!
Габриэль и Гайя пересекли небольшой ручей, и лошадь пустилась рысью. Она обожала эту дорогу и выучила ее наизусть.
– Лана, дорогая моя, я должен! У меня нет выбора…
– Выбор есть всегда. Это ты меня научил!
– Ты понимаешь, какому риску она нас подвергает?.. Так что дай мне сил, прошу тебя.
– Почему ты себя так мучаешь? – спросила Лана. – Пусть пройдет время…
Дорога пошла в гору, Гайя замедлила шаг.
– Ты, как всегда, права, – снова заговорил Габриэль. – Сегодня, завтра, какая разница?
Никакой, ответ очевиден.
Чем больше он тянет время, тем сложнее ему будет ее убить.
– Нужно бы разведать, кто она, – прошептала Лана.
– Хочешь знать, откуда она, что пережила?.. В этом вся ты! – ответил ей Габриэль и грустно улыбнулся. – А что потом? Что нам дальше делать? Помочь ей я не смогу. Не смогу…
Лошадь и всадник выехали из леса на открывшееся плато, поросшее дроком и вереском. По плато гулял холодный ветер, он очищал небо от облаков и поднимал густую пыль.
Габриэль пришпорил лошадь, и та перешла на галоп.
Незнакомка не впала в кому, ее состояние было скорее похоже на сон. Ее не отпускал страх.
Она сорвала с живота повязку и увидела страшную рану. В голове пульсировала ужасная боль, в ушах гудело. Она провела пальцем по лицу и дотронулась до шишки на виске; надбровная дуга была повреждена. Верхняя губа разрезана.
Что со мной произошло? Это он со мной сделал?
На ней была слишком большая для нее футболка, – скорее всего, она принадлежит этому тюремщику.
Мужчине, о котором она ничего не знает.
Мужчине непростому. Высокому, широкоплечему… Ему лет сорок пять, может быть, больше. Может, меньше. Сразу не определить.
Она прикрыла веки, перед глазами стали в полном беспорядке всплывать какие-то картины. Воспоминания, лица, места, слова. Ощущения.
Ничего достаточно точного для того, чтобы она смогла собрать головоломку и понять, кто она.
Я умру в этой комнате, так и не узнав, кем я была, кого любила.
Как меня зовут.
34
Это произошло в прошлое воскресенье. Сефана с Вадимом и Эмильеном отправилась в гости к Межде, а Фадила с Адиной ушли в кино. Что же касается Шарандона, он сказал жене, что ему надо закончить кое-какую работу и он не может пойти вместе с ней.
Когда я поняла, что останусь с ним на долгое время одна, то почувствовала, как сердце сжалось от страха. Я спрятала в карман рубашки маленький кухонный нож, потом пошла доглаживать груду белья.
Но Шарандон не заявился.
Едва его жена ступила за порог, как он позвонил по телефону. Полчаса спустя он вышел из дому. Сквозь кухонное окно я увидела, как он разговаривает с какой-то женщиной, которая припарковала машину у калитки. Они поцеловались, а потом исчезли в гараже. Я сняла обувь и как можно тише открыла ведущую в нежилую часть дома дверь. Из гаража доносились странные звуки. Я немного постояла у двери, но любопытство оказалось сильнее. Поэтому я шагнула на две-три ступеньки вниз и заглянула в гараж. Незнакомка полулежала на капоте машины, Шарандон расположился между ее ляжек. Со спущенными до щиколоток брюками.
Обратно я вернулась так же тихо и закрыла за собой дверь. Я была в шоке от увиденного, и мне стало жаль Сефану.
Но я поняла, что теперь у меня против этого человека есть оружие пострашнее ножа. Я взяла тетрадь и записала цвет машины, на которой приехала женщина, и номер.
* * *
Чтобы полностью порвать наши с папой отношения, Шарандоны поменяли номер телефона. В конце концов он прислал письмо. Я знаю это, потому что слышала однажды, как Сефана говорила об этом с мужем. Она спрашивала, нужно ли отвечать, а Шарандон бросил, что это бессмысленно.
Я долго плакала у себя в постирочной. Я плакала дни напролет, потому что понимала, что отец все еще беспокоится обо мне, что он обо мне не позабыл. Я плакала от жалости и от тревоги, потому что представляла, как он волнуется и переживает.
Я бы так хотела написать ему, рассказать всю правду! Но не могу, не сейчас. Когда Вадим подрастет, когда сможет сам сходить и опустить в ящик письмо, вот тогда напишу. А пока что
