преимущественно в разных отделах Наркомпроса. Был заведующим Московской Книжной палаты, Отдела научных библиотек, Отдела Лито НКП, Охобра (Отдел художественного образования) Главпрофобра и др. Работал также в Гос. Издате, в Фото-кино отделе, одно время в Наркомземе и др.; с 1921 г. состою профессором 1-го Московского государственного университета (раньше, в 1915–17 г., читал лекции в бывшем «вольном» университете имени Шанявского). С 1921 г. состою также ректором (и профессором) Высшего литературно-художественного института.
<Конец 1923 — начало 1924>
Солдатская
Так-то, братцы, и с Китаем
Церемониться нам что ль?
Шапками их закидаем!
Воевать хотят? — Изволь!
Колотили мы и шведа
Под Полтавой в дни Петра,
Или внуки хуже деда?
Или та прошла пора?
Фридрих немец куралесил,
К нам совался, вражий сын.
Мы ему посбили спеси,
Хвать — и заняли Берлин.
Бонапарте вел французов,
Жег Москву, а вот пойди ж!
Заморил их всех Кутузов,
Да и мы пришли в Париж.
Подступали англичане
И на Крыме обожглись.
Севастопольские брани
В мире громом отдались.
Ну, а что до этих турок,
Это нам бывалый враг.
Жаль, султан их очень юрок, —
Не добьешь его никак.
Итальянцев наш Суворов
Артикулам обучал;
И смирил поляк свой норов
В дни, когда забунтовал.
Мы взбежали на Памиры,
С них не двинемся назад.
Императорской порфиры
Край упал на Арарат.
От Индеи до Карпатов
Реки, горы и моря
Наших видели солдатов
Силы белого Царя.
Так-то, братцы, и с Китаем
Церемониться нам что ль?
Шапками их закидаем.
Воевать хотят? — Изволь.
1902
В эту минуту истории
Не случайно зарей XIX века был романтизм — учение о самостоятельном значении каждой народности. Национальное объединение стало руководящей политической идеей закончившегося столетия. Народы наперерыв добивались политической свободы и обособленности, и согласие с духом века давало силу самым неподготовленным политикам. Освободилась Греция, отделилась Бельгия, осуществилась единая Италия и единая Германия (что казалось немыслимым теоретикам близкого прошлого), восстали из четырехвекового небытия южно-славянские государства. Мы все до сих пор немного пьяны этой романтической поэзией национального героизма. Все согласное с ним нам представляется прекрасным и справедливым, все несогласное — отступлением от нормы. С этой точки зрения мы смотрим на карту западных пределов Европы как на вполне законченную, так как Испания, Португалия, Франция, Италия и Англия замкнулись в границы своего языка и народа. Между тем каждое столетие перемежевывало их земли, и думать, что этого уже не случится в будущем, — обычное ослепление современностью. Теперешний строй европейских держав длится всего 90 лет; тогда как политические деления, независимые от племенных, существовали целые тысячелетия (Римская империя, феодализм).
И вот на рубеже нового столетия история уже переходит к решению иных задач. На место национальных государств XIX века выдвигаются гигантские союзнические колониальные империи — эти воплощающиеся грезы политического универсализма. Кстати же земля завоевана, наконец, человеком всецело. Неподвластными ему остались только полюсы да кое-какие местности Азии. На картах негде больше уместить стереотипные слова «terra incognita»[24]. Кругозор промышленных отношений первый вместил все пять частей света, а вслед за ним раздвинулся и кругозор политический. При Наполеоне понятия «Европа» и «мир» были почти тождественны, и авторы «всемирных историй» имели право под этим псевдонимом «живописать» историю одной Европы. Теперь это невозможно. Испано-американская война велась на двух океанах. Бурская, волновавшая всю Европу, в Южной Африке. С<еверо->Американские Соединенные Штаты вмешиваются во внутренние европейские дела (недавнее представление в защиту румынских евреев). Европейские державы вдруг почувствовали свою малость и бессилие на раскрывшейся мировой арене. Тройственный и двойственный союз — прообразы наступающих политических соединений. Англия на наших глазах ищет союзника и едва ли не нашла его в лице Германии. Возникает мысль о пан-американской федерации. В Китае вся Европа выступает как одно целое. Маленькие государства, не смеющие рассчитывать на дружбу больших, поговаривают о союзе между собой или спешат опереть свою европейскую голову на мощное туловище каких-нибудь африканских владений.
Эти два течения — еще не иссякшее националистическое и новое империалистическое — часто скрещиваются и идут наперекор одно другому. Тогда в странах передовых обычно торжествует второе, а в отставших, живущих идеями прошлого, — первое. Резко столкнулись они в бурской войне. Вся Европа, увлекаемая привычными романтическими мечтами о святости национальной свободы, сочувствовала бурам. Сочувствие это сохранилось и до последних дней, выразившись в шумных овациях, какими везде встречали бурских вождей. Но в этом деле, как и во всяком, не могло не одолеть то, что имеет перед собой более широкое будущее: ограниченный eo ipso[25] «домашним кругом» национализм должен был уступить универсальной исторической задаче империализма. Буры были обречены с самого начала. Их погубила не личная корысть Чемберлена или вообще англичан, как хотят думать многие, а неодолимая рука истории, наглядно созидающей из Англии мировую империю. Тщетно русский поэт 60 лет тому назад утешал себя, что Альбион «кует бессильные крамолы, клонясь над бездной». С тех пор Англия пережила много жестоких ударов, но изо всех неудач выходила только более сильной и грозной. И, конечно, ни буры, ни «сумасшедший мулла» в Сомалиленде, ни даже ирландцы, которые открыто требуют прав на государственную измену, не остановят пока ее торжества.
Иначе обстоит дело на Балканском полуострове, где тоже ведется борьба за независимость. И турки, и македонцы так искажают и преувеличивают свои сообщения, что трудно угадать, как велики шансы восстания. Впрочем «корректное» невмешательство Европы гарантирует туркам возможность полной победы и безнаказанного «укрощения» мятежников. Между тем на их стороне все нравственные права. Славянам Балканского полуострова далеко еще до империалистических идей, и это веяние дает здесь лишь карикатуры Милана и Стамбулова. На первом плане пока освобождение от чужеядного «империализма» азиатских завоевателей. Да и после еще предстоит так или иначе покончить с прославленной «славянской рознью», которая стала полным анахронизмом в век политической и культурной интеграции. Придется заняться скучным и «моветонным» панславизмом под надвигающейся грозой «берлинской опасности». Что до Турции, то ее судьба очевидна. Она изнемогает вовсе не от «внутренних неурядиц», которых в ней
