свежей воды, чтобы охладить ее лоб.
Если бы я не знала его лучше, я бы сказала, что ему действительно не все равно. Но его колючесть? О чем он заботился, кроме того, как хорошо его тело выглядело в этих открытых рубашках?
Похоже, между ним и Селестиной не было ничего романтического, и он не звал ее в свою постель с тех пор, как я появилась. На самом деле, он никого не приводил к себе в комнату с тех пор, как Аня и та ночь, когда я испортила ему секс.
Но даже мысли об этом было недостаточно, чтобы вызвать улыбку на моих губах. Не тогда, когда Селестин выглядела такой болезненной, а целителя все еще не было видно. У меня скрутило живот, когда я долила в ее бокал. Даже Сефер, который обычно казался таким беззаботным, наблюдал за ней с яростным напряжением, как будто одна его воля могла сделать ее лучше.
Она проснулась, когда появилась женщина-фейри с кремовыми косами и спокойным поведением.
Сефер рассказал о симптомах Селестины и лекарствах, которые она уже принимала, с удивительной эффективностью.
— И я пила чай из белой ивы перед вашим приходом, — добавила она, когда он помог ей сесть.
Целительница склонила голову.
— Благодарю вас, Ваше Высочество. — Но ее нос сморщился, когда она взглянула на его хвост, который не переставал свистеть от возбуждения. — Вы очень помогли. — Она кивнула в сторону двери.
Он фыркнул, хотя внезапное напряжение пронзило его тело, расправив плечи.
— Я никуда не собираюсь.
— Сефер, дорогой, — со вздохом сказала Селестин, когда целительница ощупала ее руки, — да, ты такой. Позволь женщине делать ее работу.
Его хвост замахал быстрее, когда он стоял там, переводя взгляд с целительницы на Селестину.
Селестин широко раскрыла глаза, посмотрев на него, затем на выход.
— Отлично, — прорычал он и вышел. Я последовала за ним, закрыв за собой дверь.
Напряжение прорезало линии его спины и рук, когда он наливал два напитка из графина. Он протянул мне один, прежде чем плюхнуться на диван. Это выглядело комично маленьким для его фигуры, но я обнаружила, что не могу рассмеяться перед его напряженным выражением лица.
Я покрутила бокал, наблюдая за золотистой жидкостью с мерцающими серебряными частицами. Селестин назвала его аургвин. Я придвинулась ближе к креслу напротив него, наблюдая за реакцией, поскольку его «питомец» угрожал сесть на мебель.
Ничего. Он просто сидел, прижав побелевшие костяшки пальцев к бокалу, брови сошлись в тугую линию, затеняя глаза.
Он действительно беспокоился о Селестине.
Я откинулась на спинку стула и сделал глоток аургвина. Его пряный вкус согрел мое горло и немного смягчил узел в животе.
— Я должна признать… — Наконец произнесла я в полумраке. Возможно, тот факт, что я не могла видеть его узких зрачков, позволил мне притвориться, что я обращаюсь не к нему. Или, возможно, это было потому, что на нем не было ни одного из его обычных высокомерных или жестоких выражений лица… или его короны. — Я удивлена, что ты так беспокоишься о Селестине.
Он поднял глаза. Приглушенный свет смягчил черты его лица, лаская квадратную челюсть и волевой подбородок, а не выделяя их так резко. Он слегка хмыкнул, прежде чем сделать глоток из своего бокала.
Я предположила, что не совсем задала вопрос, на который он должен был ответить.
— Это не первый раз, когда тебе приходится вызывать для нее целителя, не так ли?
Его брови сердито сошлись, когда он снова посмотрел на меня, как будто я оторвала его от какой-то ужасно важной работы.
— Нет. — То, как он произнес это с такой уверенностью, заставило меня подумать, что он собирается остановиться, но последовал тихий выдох, и он продолжил: — Она склонна к болезням.
— И ты отменил бал, потому что она заболела. Не так ли?
— Очевидно. — Он осушил свой бокал и поднялся на ноги. Повернувшись ко мне, он налил еще аургвина из графина. — Селестин была болезненным ребенком. — Его голос разнесся по комнате, его мягкость не соответствовала твердым углам его плеч. — К счастью, сейчас ей, как правило, лучше, чем было тогда, но все же…
Он повернулся и принес графин, его губы сжались в тонкую линию. Когда он поставил его на стол передо мной, он кивнул в его сторону, как бы приглашая меня налить себе.
Казалось, сегодня вечером я предложила перемирие, а взамен я не была питомцем. Я потерла горло, где отсутствие ошейника было… странным. Легкость. Недостаток. Место, к которому прикасался воздух, но которого не должен был касаться.
Тем не менее, мне нравилось сидеть в кресле, поджав под себя ноги. И мне нравилось, что я могу налить себе еще один напиток, не прихлебывая из блюдца и не пронося украдкой чашку, которую Селестин — по рассеянности — оставила без присмотра.
— Значит, ты знал ее с детства?
— Ммм. — Он дернул подбородком в сторону камина, и оранжево-розовое пламя ожило. Они блестели на аургвине, придавая ему медный оттенок. — Она… — Он помолчал, хмуро глядя на огонь, как будто подыскивая там слова. — Самое близкое, что у меня осталось, — это сестра. Мы родились в один день — она, я и мой близнец.
Близнец? У него был старший брат — наследный принц Двора Рассвета. Но я никогда не слышала о другом брате или сестре. Я прижала край бокала к нижней губе, чтобы успокоиться. Если я буду слишком сильно его подталкивать, он может понять, с кем разговаривает, и остановиться. Но мое любопытство жаждало большего.
— В тот день, когда я сделал свой первый вдох, моя сестра-близнец… не сделала. — Его ноздри раздулись, а брови опустились.
Что-то сжалось у меня в груди, как от плотных каракулей в моем альбоме для рисования, когда я просто не знала, что рисовать.
— Это странная вещь — делить такое маленькое пространство с другим существом — первым существом, которое ты когда-либо встречал. Расти переплетенным. Иметь изначальное понимание «нас» и «их» до того, как у тебя появится какое-либо представление обо «мне» или «ней». А потом выйти в мир и… все исчезло.
Возможно, я ошибалась, и боги действительно существовали. И прямо сейчас они получали огромное удовольствие, играя со мной, потому что в уголках моих глаз ощущался малейший намек на давление. Как я могу хотя бы отдаленно расстраиваться из-за этого монстра?
Нет. Я расстроилась не из-за него, а из-за его сестры-близнеца, у которой никогда не было шанса быть собой. Мысль о том, что она родилась и никогда не сможет дышать — это было печально. И, конечно, это тронуло мое сердце и мою собственную потерю.
Возможно, я также слишком много выпила. Алкоголь фейри было трудно предсказать — казалось, он воздействовал на мои эмоции сильнее, чем обычные спиртные напитки. Однажды это не произвело особого эффекта; сегодня мое сердце болело за фейри. Действительно, хитрая
