превосходящих время общих ценностях, системах символов,
языках и культурах. И больше ни в чем.
Уэстон Ла Барр
Во время завтрака в уютном закутке "Гавани космонавтов", у Пейджа ушло не более десяти секунд, которые накануне от него потребовала Энн, на решение вернуться в "Пфицнер" и извиниться. Он не совсем понимал, почему свидание закончилось столь катастрофично. Но в одном был уверен: фиаско имело какое-то отношение к его заржавевшим космическим манерам. И если это можно поправить, то он сам - единственно необходимый инструмент, который это сделает.
И теперь, когда он задумался об этом над остывшей яичницей, ему все показалось совершенно очевидным в своей простоте. Своей последней чередой вопросов, Пейдж разбил тонкую скорлупку вечера и расплескал его содержимое по всему ресторанному столику. Он ведь не стал вдаваться в тонкости, и начал, хотя и косвенно, подвергать сомнению этические нормы Энн. Сперва в связи с экспериментами на новорожденных, а затем - раскрыв ее "незаконный брак" с фирмой.
В этом мире, называемом Землей Рушащейся Веры, никто не мог подвергать сомнению личные этические кодексы без того, чтобы не нарваться на неприятность. Такие кодексы, там где их вообще можно найти, очевидно стоили их приверженцам слишком больших затрат, чтобы кто-то смел их прощупывать. Когда-то вера являлась самоочевидной. Сейчас же она стала отчаянной. Те, кто по-прежнему имели ее - или создавали ее, кусочек за кусочком, фрагмент за фрагментом, осколок за осколком - не хотели ничего, кроме как возможности придерживаться ее. Но Пейдж все-таки не понимал, почему ему так хотелось объясниться с Энн Эббот. Отпуск быстро подходил к концу и до сих пор он воспользовался лишь одной возможностью прогуляться. Особенно, если сравнить эти каникулы с отчаянным счетчиком, установленным его двумя предыдущими. Двумя, после того, как прекратилась его семейная жизнь. После окончания его нынешнего отпуска, имелись хорошие шансы на то, что он будет приписан к станции на Прозерпине, почти смонтированной на данный момент и твердо претендующей на звание самого заброшенного аванпоста Земли во всей солнечной системе. По крайней мере до тех пор, пока кто-нибудь не откроет одиннадцатую планету.
Тем не менее, он собрался снова в "Пфицнер", на окраину живописного Бронкса, чтобы побродить среди ученых-исследователей, менеджеров, правительственных чиновников и встретиться с девушкой-обладательницей ледяного голоса и фигуры, похожей на гладильную доску. Пощелкать каблуками на ковре в приемной при виде веселых физиономий отцов-основателей, взирающих со стальных гравюр, взбодриться лозунгом, который мог быть (а мог и не быть) повешен в честь бога Диониса, если бы только полковник знал, как прочитать надпись. Замечательно. Просто великолепно. Если он верно сыграет свою партию, то сможет отправиться к месту своей службы на станцию Прозерпина с прекрасными воспоминаниями. Быть может ответственный за экспорт вице-президент кампании позволит Пейджу называть его "Хэл" или даже "Бабблс" [Bubbles - производное от bubble-gum - жевательная резинка]. И все же, наверное все дело было в религии. Как и любой другой человек, Пейдж считал, что по-прежнему ищет нечто большее, чем он сам. Нечто превосходящее семью, армию, отцовство, сам космос, а также попойки в кабаках и бестолковые сексуальные подвиги отпускного времени. Совершенно очевидно, что проект "Пфицнера", с его атмосферой таинственности и самоотверженности, еще раз затронул в нем тот самый уязвимый нерв. Преданность проекту Энн Эббот оказалась всего лишь пробным камнем, ключом... Нет, он не мог пока подыскать для этого точного определения, но ее отношение каким-то образом точно подходило к пустому, с изломанными краями пятну в его собственной душе, похожему на... да, именно это. Похожему на кусочек мозаики.
И кроме того, ему еще раз хотелось увидеть эту лучезарную улыбку.
Из-за того, что стол Энн размещался именно так, а не иначе, прежде всего он заметил ее саму, войдя в приемную "Пфицнера". Выражение ее лица оказалось еще более странным, чем он ожидал. И, похоже, она пыталась произвести какой-то тайный жест, как будто бы сметая пыль со стола в его сторону кончиками пальцев. Он сделал еще несколько более медленных шагов в комнату и, наконец, сбитый с толку, остановился.
Со стула, коего он не мог заметить из-за двери кто-то поднялся и начал надвигаться на него. Шаги по ковру и странная осанка фигуры, которую уголком глаза заметил Пейдж, были неприятно осторожны. Пейдж повернулся, бессознательно подымая свои руки.
- Разве мы не видели этого офицера ранее, мисс Эббот? У него здесь дело - или нет?
Человек, находящийся в нетерпеливой полусогнутой позе, являлся никем иным, как Фрэнсисом Кс.Мак-Хайнери.
Когда он не сгибался в позу обвинителя, Фрэнсис Кс.Мак-Хайнери ни на дюйм не отличался от бостонских аристократов, кем он в действительности и являлся. Не обладая по-настоящему высоким ростом, он был очень худощав и абсолютно сед, еще когда ему исполнилось 26 лет. Это придавало ему вид холодной мудрости, дополнявшейся орлиноподобным носом и высокими скулами. ФБР перешло к нему от деда, который каким-то образом сумел убедить находившегося тогда на посту президента - поразительно популярного Человека-на-Коне, который просто источал ХАРИЗМУ, но не имел достойного упоминания мозгов - что столь важное заведение не должно подвергаться опасности при назначении преемников. Вместо этого оно должно передаваться от отца к сыну подобно частной фирме.
Наследные посты со временем склонны преобразовываться в номинальные, так как достаточно только одного слабенького потомка, чтобы уничтожить важность данного поста. Но этого с семьей Мак-Хайнери пока не произошло. Ныне здравствующий на своем посту, он мог бы в действительности даже преподать пару-другую уроков своему деду. Мак-Хайнери оказался хитрым, как росомаха. И несмотря на устраиваемые ему бессчетное число раз политические катастрофы, он всегда приземлялся на ноги. Как теперь убедился Пейдж, Мак-Хайнери и являлся именно тем человеком, для которого была изобретена метафора "глаза-буравчики".
- Так что же, мисс Эббот?
- Полковник Рассел вчера был здесь, - ответила Энн. - Наверное, вы тогда его и видели.
Поворачивающиеся двери распахнулись и вышли Хорсфилд с Ганном. Мак-Хайнери не обратил на них никакого внимания.
- Как тебя зовут, солдат? - спросил он.
- Я - космонавт, - отрывисто произнес Пейдж. - Полковник Пейдж Рассел, Армейский Космический Корпус.
- Что ты здесь делаешь?
- Нахожусь в отпуске.
- Ты будешь отвечать на мой вопрос? - надавил Мак-Хайнери.
Как заметил Пейдж, глава тайной полиции смотрел вовсе не на него, а куда-то через плечо, словно не обращал по-настоящему никакого внимания на сам разговор. - Что ты делаешь в "Пфицнере"?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
