class="p1">Инеш вошла почти сразу, будто ждала за дверью. В руках — поднос с горячей водой и чашкой чая.
— Bom dia, senhora — «Доброе утро, госпожа».
— Bom dia — «Доброе утро».
Екатерина сделала глоток, отметив про себя, что чай заварен правильно — не крепко, не слабо. Значит, Инеш тоже чувствовала перемены.
— Hoje começamos a fechar círculos — сказала Екатерина и тут же перевела, не для Инеш — для самой себя, чтобы мысль стала окончательной: — «Сегодня мы начинаем закрывать круги».
Инеш замерла на секунду, потом медленно кивнула.
— Sem barulho? — «Без шума?»
— Sem barulho — подтвердила Екатерина. — «Без шума».
Она оделась тщательно, но без парадности. Платье — глубокого серо-синего цвета, ткань плотная, без блеска. Кружево — только на манжетах, тонкое, почти незаметное. Украшений минимум. Это был образ женщины, которая не просит внимания и потому его получает.
Первым делом она велела пригласить к себе вдову корабельного мастера. Не официально, не срочно — «когда будет удобно». Это было важно: срочность всегда выдаёт слабость.
В ожидании Екатерина прошлась по покоям, отмечая детали, которые раньше казались фоном. Вот стол, за которым она принимала десятки женщин. Вот кресло у окна, где принимала решения. Вот сундук с тканями и травами — её маленькая крепость знаний. Всё это было частью её здесь-и-сейчас. И всё это она могла оставить — если нужно.
Ценность не в вещах, — напомнила она себе. — Ценность в том, что я уношу в голове.
Вдова пришла ближе к полудню. Она была в простом, но аккуратном платье, без украшений. Екатерина сразу отметила: женщина готовится к переменам.
— Sente-se — «Садитесь», — сказала она.
Они пили чай молча несколько минут. Екатерина не спешила. Современный навык: дать человеку пространство, прежде чем говорить о важном.
— “I heard you may be leaving,” — сказала вдова наконец. — «Я слышала, что вы можете уехать».
— Sim — «Да», — ответила Екатерина без увиливаний. — É possível — «Это возможно».
Вдова не удивилась. Она, как и многие, уже чувствовала движение.
— “Many depend on what you started,” — сказала она осторожно. — «Многие зависят от того, что вы начали».
Екатерина кивнула.
— Nada depende apenas de uma pessoa — сказала она и сразу перевела: — «Ничто не зависит только от одного человека».
— Mas algumas pessoas ajudam a manter a forma — «Но некоторые помогают удерживать форму».
Она достала один из листов и положила на стол.
— Se algo acontecer — «Если что-то произойдёт», — сказала она, — essas mulheres sabem o que fazer — «эти женщины знают, что делать».
Вдова посмотрела на список и поняла больше, чем было написано.
— “You planned this,” — сказала она тихо.
— Eu planejo sempre — «Я всегда планирую».
После ухода вдовы Екатерина приняла ещё двоих — коротко, без длинных разговоров. Она не объясняла, не оправдывалась. Она уточняла: кто готов продолжать, кто — нет. Это был честный и потому тяжёлый процесс. Не все были готовы. И это было нормально.
Во второй половине дня она позволила себе редкую роскошь — одиночество. Села у окна, взяла в руки кружево. Пальцы двигались сами, повторяя знакомый узор. Мысли текли свободно.
В XXI веке я бы назвала это делегированием, — усмехнулась она. — Здесь это называется выживанием.
К вечеру пришло сообщение из канцелярии: король не требует её присутствия ни сегодня, ни завтра. Это было яснее любого приказа. Ей давали время. И она собиралась использовать его полностью.
Она велела Инеш составить список вещей, которые действительно нужно взять с собой. Не всё. Только то, что невозможно восстановить.
— Livros — «Книги».
— Cadernos — «Тетради».
— Ervas e receitas — «Травы и рецепты».
Инеш записывала, не задавая вопросов.
— E as roupas? — осторожно спросила она. — «А платья?»
— As necessárias — «Необходимые», — ответила Екатерина. — O resto fica — «Остальное остаётся».
Ночью Екатерина долго сидела у камина. Огонь отражался в её глазах, тени на стенах двигались медленно, почти величественно. Она думала о том, как мало в истории говорится о таких уходах — без скандалов, без трагедий, без громких слов.
О тех, кто ушёл вовремя, не пишут, — подумала она. — Но именно они меняют траекторию.
Перед сном она открыла дневник и написала:
“Fechar não é perder.”
«Закрыть — не значит потерять».
Она погасила свечу и легла, чувствуя не страх и не сожаление, а странную, почти лёгкую решимость.
Завтра будет новый день.
И он уже не будет прежним.
Екатерина проснулась от смеха — резкого, мужского, слишком громкого для раннего часа. Он донёсся издалека, из той части дворца, где она почти не бывала. Смех был знакомый по интонации: не радость, а демонстрация. Так смеются, когда хотят показать, что им всё нипочём.
Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри поднимается не раздражение — ирония. Современная, сухая, почти профессиональная.
Вот и пошло, — подумала она. — Когда мужчины начинают смеяться громче обычного, значит, им неспокойно.
Она встала, оделась без помощи Инеш — редкий жест, но сегодня ей хотелось чувствовать каждое движение самой. Ткань платья шуршала тихо, корсет сел привычно. Тело помнило эту эпоху, даже если разум всё ещё иногда возмущался.
— Se eu voltar ao século XXI, я первым делом отменю корсеты, — пробормотала она себе под нос и тут же усмехнулась. — И введу горячую воду как базовый стандарт цивилизации.
Мысль была настолько неуместной здесь, что сразу сняла внутреннее напряжение.
За завтраком Екатерина позволила себе редкую вольность — села не у окна, а ближе к двери. Отсюда было лучше слышно разговоры. За соседним столом две фрейлины шептались, явно считая, что она их не слышит.
— “They say she is preparing to leave,” — прошептала одна.
«Говорят, она готовится уехать».
— “About time,” — фыркнула другая.
«Давно пора».
Екатерина медленно помешала чай и, не поворачивая головы, сказала по-английски ровным, почти ленивым тоном:
— “People who hurry others usually fear being left behind.”
«Люди, которые торопят других, обычно боятся остаться позади».
Фрейлины замерли. Одна едва не подавилась. Другая покраснела так, будто её окунули в кипяток.
Екатерина наконец повернулась к ним, улыбнулась — вежливо, холодно, без капли злости.
— Bom dia — «Доброе утро».
Они поспешно сделали реверанс, бормоча извинения. Екатерина вернулась к чаю, чувствуя внутри лёгкое, почти подростковое удовлетворение.
Сарказм — универсальный язык, — подумала она. — Работает даже без переводчика.
Позже к ней зашла Мэри. На этот раз без приглашения, почти влетев в комнату.
— “They are furious,” — сказала она с порога.
«Они в ярости».
