прошло в сборах. Не шумных, не демонстративных. Екатерина прощалась не с людьми — с пространством. Коридоры, комнаты, сад, где розы уже начинали вянуть. Всё это больше не держало её.
Перед самым отъездом она получила ещё одно письмо. Короткое. Без даты.
«Я не жду от вас ничего, кроме того, что вы сочтёте возможным дать.
Но если вы захотите начать не с обязанностей, а с разговора — я буду рад».
Екатерина перечитала и тихо усмехнулась.
Всегда сначала разговор, — подумала она. — Как будто мы когда-то говорили иначе.
Она ответила. Коротко. Без эмоций на бумаге — но с очень ясным смыслом.
«Я приеду. Остальное — обсудим».
Когда корабль отошёл от берега, Англия осталась позади — не с болью, не с триумфом, а с ощущением завершённой работы. Екатерина стояла у борта, вдыхая солёный воздух, и впервые за долгое время чувствовала не напряжение, а предвкушение.
Я возвращаюсь не в прошлое, — думала она. — Я возвращаюсь туда, где могу выбрать.
Море было спокойным.
И впереди была Португалия.
Корабль отошёл от берега на рассвете. Не торжественно, без музыки и криков — так уходят не победители и не изгнанники, а люди, которые закрыли дверь сами. Екатерина стояла у борта, кутаясь в плащ, и смотрела, как серо-зелёная линия Англии медленно растворяется в утреннем тумане.
Она не чувствовала ни сожаления, ни радости. Только странное облегчение — как будто долго несла на плечах тяжёлый, но уже ненужный груз и наконец позволила себе поставить его на землю.
Море встретило её без злобы, но и без жалости. Качка была ровной, глубокой, не резкой — такой, от которой мутит медленно, но неотвратимо. Тело реагировало сразу, без компромиссов. Это было всё то же тело молодой португальской королевы, не привыкшее к долгим переходам.
— Vai passar — тихо сказала Инеш, поддерживая её под локоть. — «Пройдёт».
— Eu sei — ответила Екатерина с бледной улыбкой. — «Я знаю».
И мысленно добавила, уже по-русски, с усталой иронией: Проходило же раньше. Значит, пройдёт и сейчас.
Её каюта была небольшой, но чистой. Деревянные панели, узкая койка, стол, прикреплённый к полу, и маленькое окно-иллюминатор, сквозь которое лился холодный утренний свет. Запах моря смешивался с запахом дерева и верёвок — резкий, живой, настоящий.
Екатерина села, закрыла глаза и позволила волне тошноты накрыть её полностью, не сопротивляясь. В XXI веке она знала: чем сильнее сопротивляешься, тем хуже. Здесь работало то же правило.
— Traga-me água — попросила она. — «Принеси воды».
— E pão seco — добавила после паузы. — «И сухого хлеба».
Инеш кивнула и вышла. Екатерина осталась одна и впервые за долгое время позволила себе просто быть слабой — без свидетелей, без роли, без необходимости держаться.
Когда вода и хлеб были принесены, она сделала несколько глотков, отломила маленький кусочек. Ела медленно, заставляя себя. Это был не аппетит — это было знание: телу нужна энергия, даже если разум сейчас занят другим.
Она открыла небольшой сундук, стоявший у стены, и достала письма.
Все.
Не выборочно. Не «важные». Все, что он писал ей за эти годы.
Она перебирала их осторожно, словно нити старого кружева, вспоминая, в каком настроении читала каждое. Вот письмо, написанное во время очередного кризиса при дворе. Вот короткая записка, отправленная в ответ на её вопрос о поставках лекарственных трав. Вот письмо без деловых тем — редкое, почти незаметное, но потому особенно ценное.
«Я часто думаю о том, как вы выдерживаете всё это.
И прихожу к выводу, что вы просто не позволяете миру решать за вас».
Тогда она отложила письмо и долго сидела, глядя в огонь. Эти слова были слишком точными, чтобы быть случайными.
Он видел меня, — подумала она сейчас. — Не королеву. Не вдову. Меня.
Море за окном колыхалось медленно, тяжело. Корабль поскрипывал, будто старый дом, который привык к таким переходам. Екатерина закрыла глаза и позволила воспоминаниям течь свободно.
Их переписка никогда не была романтической. Ни одного признания, ни одного намёка, который можно было бы назвать неприличным. Но между строк всегда было присутствие. Уважение. Интерес. Пауза, в которой чувствуется, что тебя ждут.
Это и есть взрослая привязанность, — подумала она с неожиданной ясностью. — Без обещаний. Без иллюзий. Без спешки.
К вечеру качка усилилась. Екатерина почти не вставала, лежала, глядя в потолок каюты, слушая, как вода бьётся о борт. Инеш сидела рядом, иногда подавая воду, иногда просто находясь поблизости.
— Você deixou muitas mulheres lá — тихо сказала она. — «Вы оставили там много женщин».
— Eu sei — ответила Екатерина. — «Я знаю».
Она повернула голову, посмотрела на Инеш внимательно.
— Mas eu não as abandonei — сказала она и тут же перевела, словно фиксируя это как правило: — «Но я их не бросила».
— Elas escreverão — добавила она. — «Они будут писать».
— E eu responderei — «И я буду отвечать».
Это было важно. Англия не обрывалась. Она оставалась сетью связей, союзников, женщин, которые научились думать и действовать. Это была не ностальгия — это был ресурс.
В XXI веке это назвали бы нетворкингом, — усмехнулась она про себя. — Здесь это просто выживание с человеческим лицом.
Поздно вечером ей принесли лёгкий бульон. Екатерина съела несколько ложек, больше не смогла, но и это было победой. Тело понемногу привыкало к ритму моря.
Она снова взяла одно из писем — последнее.
«Я не тороплю вас.
Но я рад, что вы едете».
Всего две строки.
И в них — больше тепла, чем во всех пышных речах, которые она слышала за годы при английском дворе.
Екатерина закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе представить будущее не как задачу, а как жизнь.
Когда я приеду, — думала она, — я сначала увижу город. Почувствую запахи. Свет.
Потом — дом. Не дворец. Дом.
Потом — людей. Не придворных. Людей.
И где-то в этом списке — не первым пунктом, не срочно, но уверенно — будет он.
Не как спасение.
Не как цель.
А как возможность.
Море шумело за стенами каюты.
Корабль шёл на юг.
И Екатерина впервые за долгое время чувствовала, что движется не от, а **
Море отпустило её не сразу.
Даже когда линия берега показалась на горизонте, тело Екатерины всё ещё жило в ритме качки: лёгкое головокружение, слабость в ногах, странная пустота под рёбрами, будто внутри всё ещё перекатывалась вода. Она стояла у борта, держась за холодное дерево, и дышала медленно, считая вдохи — приём из другой жизни, когда нужно было взять себя в руки быстро
