с вами?»
Екатерина посмотрела на дорожку, на свет, на свои руки.
— Pode — сказала она просто. — «Можете».
Они пошли рядом. Не касаясь. И именно это делало близость почти ощутимой.
— Você não precisa decidir nada hoje — сказал он. — «Вам не нужно ничего решать сегодня».
— Eu sei — ответила она. — «Я знаю».
Она остановилась, посмотрела на него и впервые позволила себе сказать это вслух — не как королева, не как регент, не как фигура истории, а как женщина:
— Obrigada por não me apressar — и сразу перевела, голос стал тише: — «Спасибо, что не торопите меня».
Он наклонил голову.
— Algumas coisas crescem melhor devagar — ответил он. — «Некоторые вещи лучше растут медленно».
Солнце коснулось горизонта. В воздухе пахло тёплой землёй и апельсиновой кожурой.
Екатерина вдохнула глубоко — свободно — и позволила себе то, чего не позволяла давно: быть в моменте, не думая о следующем шаге.
И это было начало.
Глава 13
Долг и дыхание
Наутро Екатерина проснулась не от света, а от звука — короткого стука в дверь, сдержанного, но настойчивого. Так стучат не служанки с водой, а люди с новостями.
Инеш вошла с лицом, в котором уже не было вчерашней улыбки.
— Desculpe, senhora… — «Простите, госпожа…»
Она сглотнула.
— Chegou um mensageiro do palácio — «Прибыл гонец из дворца».
Екатерина села в постели. Вчера она позволила себе дышать. Сегодня жизнь напомнила: свобода не отменяет обязанностей. Она просто делает их… своими.
— O que ele quer? — «Что он хочет?»
— Uma audiência. Agora — «Аудиенцию. Сейчас».
Екатерина провела ладонью по лицу — жест был слишком современным и потому почти смешным. Она бы посмеялась, если бы не то внутреннее ощущение, которое появилось мгновенно: время милости закончилось. Начался этап решений.
— Traga-me água. E o meu diário — сказала она. — «Принеси воды. И мой дневник».
Потом подумала и добавила жёстче, чем планировала:
— E roupa adequada — «И подходящую одежду».
Инеш кивнула и исчезла.
Екатерина встала. Тело всё ещё помнило море, но уже подчинялось. Она поймала себя на мысли, что за одну ночь снова стала собранной. Вчера — женщина. Сегодня — женщина и регентша, даже если формально её ещё никто так не назвал.
Добро пожаловать обратно в реальность, — сказала она себе мысленно. — Но теперь реальность моя.
Одежду выбрала не самую парадную, но такую, в которой невозможно было назвать её «девочкой из провинции». Платье цвета тёмного вина, ткань плотная, линия плеч строгая. Никакой кокетливости. Только достоинство. Волосы убрали аккуратно, но без короны — Екатерина не собиралась надевать символ, который ей ещё не вручили, но и не собиралась притворяться, что она «просто жена».
Гонец ждал внизу, в небольшой комнате, где пахло кожей, пылью и дорогой. Мужчина был вымотан, лицо обветренное, на сапогах — следы грязи. Это был не придворный, не дипломат, а человек, которому приказали ехать быстро.
Он поднялся и поклонился.
— Vossa Majestade — «Ваше Величество».
Екатерина отметила: он не сказал “senhora”. Значит, в бумагах уже есть слово «королева». Даже если она вдова. Даже если она неудобна. Даже если её хотят «аккуратно отодвинуть».
— Fale — сказала она коротко. — «Говори».
Он достал письмо. Печать королевского двора — португальская. Воск тёмный, знак чёткий. Екатерина не торопясь сломала печать и прочитала.
Слова были официальными, гладкими и холодными, как мрамор: ей предписывалось явиться ко двору в ближайшие дни; обсуждался вопрос её «статуса» и «дальнейшего пребывания»; отдельно — просьба принять участие в благотворительном собрании (вежливый повод показать её публике и одновременно оценить реакцию знати).
Екатерина дочитала и подняла глаза.
— Eles querem me ver — произнесла она вслух. — «Они хотят меня увидеть».
И добавила уже по-русски, с сухой иронией:
— «И убедиться, что я не привезла с собой Англию в чемодане».
Гонец не понял, но тон уловил и сглотнул.
— Quando? — спросила она. — «Когда?»
— Em três dias — «Через три дня», — ответил он.
Екатерина кивнула. Три дня — достаточно, чтобы привести себя в порядок и слишком мало, чтобы расслабиться.
— Você pode descansar. Comida e cama. — сказала она. — «Ты можешь отдохнуть. Еда и постель».
Гонец ошарашенно посмотрел на неё: он ожидал приказов, а получил человеческое.
— Obrigado… — пробормотал он. — «Спасибо…»
Екатерина отпустила его жестом.
Когда дверь закрылась, она на секунду застыла. Потом медленно выдохнула.
Итак, — подумала она. — Добро пожаловать в Португалию. Здесь тоже играют. Только правила другие.
Инеш появилась сразу, как будто ждала за углом.
— É pior do que pensávamos? — осторожно. — «Хуже, чем мы думали?»
Екатерина усмехнулась — почти ласково.
— Não. É exatamente como eu esperava — сказала она и перевела:
«Нет. Ровно так, как я ожидала».
И добавила, уже с той взрослой иронией, которая всегда спасала её от паники:
— Quando люди улыбаются слишком вежливо — готовься считать деньги и ножи.
Инеш тихо фыркнула — это был её способ рассмеяться.
В этот же день Екатерина решила сделать две вещи: укрепить дом и не порвать нитей с Англией.
Она приказала разобрать сундуки, но не «всё разложить по местам», а выбрать главное: лекарства, тетради, письма, ткани, инструменты для кружева. Всё, что было не украшением жизни, а её основой.
К вечеру она села за стол и достала бумагу для писем.
Писать она начала не Мануэлу — ему она могла сказать многое взглядом и молчанием, но письма были про другое. Письма были про систему.
Первое ушло в Англию — той вдове, что умела считать последствия.
«Я добралась. Связи сохраняем. Женщины держатся молодцами. Не позволяйте им думать, что вы одни. Пишите мне всё, что слышите, но не всё, что думаете. Берегите себя».
Она перечитала и усмехнулась.
— Bem moderno — сказала она вслух. — «Очень современно».
Второе письмо — другой женщине, из её «роз». Там она была мягче.
«Я в безопасности. Здесь свет другой, но я помню ваши лица. Если потребуется, я помогу. Не давайте им превратить вас снова в тени. Тени удобны, но мы с вами умеем быть опорой».
Она запечатала и почувствовала тихую, почти болезненную нежность. Англия оставалась не клеткой — частью её пути.
Третье письмо она начала, положила перо… и замерла.
Потому что письмо было Мануэлу.
Он был рядом — в этом доме, в этом саду, в этом воздухе. И всё же рука сама потянулась писать. Привычка, выработанная годами: самое сложное легче сказать на бумаге.
Она написала одну строку и остановилась.
«Я здесь».
Слишком просто. Слишком банально. И
