высокие окна, сияние на золоте, блеск камня. У трона стояли мужчины — советники, чиновники, представители знати. Их лица были спокойны, но глаза — холодны.
И среди них — несколько знакомых по описаниям лиц: те, кто решает, что считать нормой.
Екатерина подошла, поклонилась так, как требовал этикет. Не ниже и не выше нормы. Ровно. Чтобы было понятно: она уважает трон, но не просит милости.
— Majestade — прозвучал голос, сухой, чиновничий. — «Ваше Величество».
Её не называли по имени. Не давали ей человеческого. Только роль.
— Ficamos satisfeitos que tenha retornado — продолжил он. —
«Мы удовлетворены, что вы вернулись».
Екатерина почти улыбнулась. «Удовлетворены» — как будто она товар, который наконец доставили по контракту.
— Eu também — сказала она спокойно. — «Я тоже».
Несколько советников переглянулись. Они ожидали покорности. Получили зеркало.
— Há questões sobre o seu estatuto — продолжил тот же голос.
«Есть вопросы о вашем статусе».
— Claro — ответила Екатерина мягко. — «Разумеется».
— E sobre… suas influências — добавил другой, уже с ноткой подозрения.
«И о… ваших влияниях».
Екатерина подняла взгляд — прямо на говорившего.
— Minhas influências? — переспросила она, будто действительно уточняет.
«Мои влияния?»
Он кивнул.
— A senhora viveu anos na Inglaterra —
«Вы жили годы в Англии».
Екатерина чуть наклонила голову.
— Vivi — «Жила».
— E sobrevivi — добавила она и перевела не словами, а выражением лица: это уже достижение.
Кто-то кашлянул. Кто-то усмехнулся. В воздухе повисло раздражение: она отвечала слишком живо для женщины, которую хотят загнать в рамки.
— A senhora pretende… ocupar-se de assuntos do reino? — спросил третий.
«Вы намерены… заниматься делами королевства?»
Вот оно.
Проверка.
Не вопрос — ловушка. Ответишь «да» — скажут: женщина лезет в политику. Ответишь «нет» — скажут: бесполезна.
Екатерина задержала дыхание на секунду, а потом сказала так, как сказала бы в XXI веке на переговорах, только здесь — другими словами:
— Eu pretendo fazer o que sempre fiz — «Я намерена делать то, что делала всегда».
— Cumprir o meu dever com inteligência — и перевела для ясности:
«Исполнять свой долг с умом».
Тишина.
Это было не наглостью. Это было тем самым «уходом от вилки», которому она научилась ещё в другой жизни.
Старший советник прищурился.
— E qual é o seu dever, na sua opinião? —
«И каков ваш долг, по-вашему?»
Екатерина не отвела взгляд.
— Ser útil — сказала она коротко. — «Быть полезной».
— Para o reino — «Для королевства».
— E não para vaidades — добавила с лёгким холодком и перевела смысл:
«И не для чьего-то тщеславия».
В зале кто-то резко вдохнул. Кто-то улыбнулся с интересом. Кто-то — с ненавистью.
Попала, — отметила Екатерина внутренне. — Очень хорошо.
Церемония закончилась быстрее, чем ей хотелось. Её отпустили под предлогом «усталости после пути» — формальная забота, на деле — попытка не дать ей времени закрепиться.
В коридоре её догнала пожилая дама в чёрном, с тонким лицом, сухими губами и глазами, которые видели слишком много.
— Majestade — сказала она тихо.
— Eu sou Dona Beatriz — «Я донья Беатрис».
Екатерина сразу поняла: эта женщина не из стаи. Она — отдельный хищник.
— Eu ouvi falar de вас — продолжила Беатрис и вдруг сказала по-английски:
— “They are afraid of you.”
«Они боятся вас».
Екатерина ответила на том же языке, ровно, без эмоций:
— “They should be afraid of ignorance, not of me.”
«Им стоит бояться невежества, а не меня».
Беатрис медленно улыбнулась.
Впервые сегодня улыбка была настоящей.
Когда Екатерина вышла во двор, Мануэл уже ждал. Он не спрашивал — «как прошло». Он видел по её походке.
— Você ganhou a primeira batalha — сказал он тихо.
«Вы выиграли первую битву».
Екатерина усмехнулась, устало, но живо.
— Eu não luto. Eu trabalho — сказала она и перевела с сухой иронией:
«Я не воюю. Я работаю».
Он подал ей руку, помогая сесть в карету. Его пальцы коснулись её ладони — очень коротко, почти случайно. Но Екатерина почувствовала это так, будто ей вернули что-то простое: человеческое тепло.
Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза на секунду.
Вот теперь начинается, — подумала она.
Теперь Португалия действительно стала моей.
Карета тронулась мягко, почти бесшумно, и Екатерина позволила себе несколько секунд закрытых глаз. Не из слабости — из расчёта. Она слишком хорошо знала цену коротким паузам после напряжения: если не дать себе выдохнуть сейчас, тело возьмёт своё позже, в самый неподходящий момент.
Мануэл сидел напротив, не нарушая её тишины. Он смотрел в окно, но Екатерина кожей чувствовала его внимание — не направленное, не давящее, просто присутствующее. В Англии это называли бы «опасной близостью». В её новой жизни это становилось редкой роскошью.
— Eles esperavam outra coisa — сказал он наконец. — «Они ожидали другого».
Екатерина открыла глаза и усмехнулась, уже спокойнее.
— Eles sempre esperam другого — ответила она. — «Они всегда ждут другого».
— Especialmente от женщин — добавила и перевела для ясности:
«Особенно от женщин».
Мануэл кивнул.
— Você не оправдала ни одного удобного сценария — сказал он и тут же, заметив её взгляд, перевёл смысл проще:
— Isso é raro — «Это редкость».
Карета выехала с дворцовой площади, и Екатерина почувствовала, как напряжение постепенно отпускает плечи. Но мысли не отпускали — наоборот, выстраивались в цепочку, холодную и ясную.
Итак, — подумала она. — Они меня проверили. Не сломали. Значит, будут пробовать иначе.
— Eles vão tentar aproximar-se — сказала она вслух. — «Они попытаются сблизиться».
— Convites, sorrisos, pedidos pequenos — «Приглашения, улыбки, мелкие просьбы».
— И вот тут они ждут ошибки — добавила по-русски и тут же перевела:
— É aí que esperam um erro — «Вот тут они ждут промаха».
Мануэл посмотрел на неё внимательно.
— Você não costuma errar em coisas pequenas — сказал он.
— «Вы редко ошибаетесь в мелочах».
— Porque я всегда смотрю на систему, не на людей — ответила она, не задумываясь, и тут же слегка усмехнулась:
— Desculpe — «Простите».
— Это из другой жизни — добавила уже мягче. — De outra vida.
Он не спросил. И это было правильно.
Когда они вернулись в дом, Екатерина почувствовала усталость другого рода — не физическую, а ментальную. Та, что приходит после игр разума. И всё же внутри было странное, почти забытое чувство: удовлетворение.
Она прошла в кабинет — небольшой, но светлый. Стол у окна, бумаги аккуратно разложены, чернильница, перо. Пространство, где можно думать.
— Eu preciso escrever — сказала она Инеш. — «Мне нужно написать».
— E depois… ninguém — добавила
