é melhor do que qualquer политика — сказала она и перевела, почти смеясь: — «Это лучше любой политики».
Она заставила себя съесть несколько кусочков хлеба и фруктов, хотя аппетит ещё не проснулся. Современная часть её мозга, практичная и упрямая, напомнила: сила начинается с простого — с еды, сна и воды.
Потом она встала и подошла к окну.
Сад был не строгим, как английский, а живым. Не идеальные линии и геометрия, а деревья, кусты, зелень, которая росла так, будто её не строили — её любили. Вдалеке блестела вода. Солнце поднималось быстро, без английской ленивой серости.
Екатерина вдруг почувствовала, как в груди разливается тихая радость — не яркая, не восторженная, а взрослая.
Мне не нужно оправдываться за то, что я здесь, — подумала она.
Мне не нужно доказывать, что я полезна.
Мне просто можно быть.
Она повернулась к Инеш.
— Hoje eu quero caminhar — сказала она. — «Сегодня я хочу пройтись».
— Mas sem multidão — добавила и перевела: — «Но без толпы».
Инеш кивнула и, помедлив, сказала осторожно:
— Senhor du Costa perguntou se… — «Сеньор ду Кошта спрашивал, если…»
— Se eu quero vê-lo? — закончила за неё Екатерина и тут же усмехнулась: — «Если я хочу его видеть?»
Инеш опустила глаза, но улыбнулась.
— Sim — «Да».
Екатерина почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не страх. Не волнение девочки. Скорее — ожидание человека, который давно привык не надеяться слишком ярко.
— Diga que sim — сказала она спокойно. — «Скажи, что да».
Она одевалась медленно. Выбрала платье светлое, не парадное — простое, но хорошей ткани. Накинула лёгкую шаль. Волосы собрала не слишком строго. Ей хотелось выглядеть не королевой, не вдовой и не фигурой на доске, а женщиной, которая вышла на утренний воздух.
Сад встретил её теплом. Земля под ногами была сухой, воздух — прозрачный. Где-то рядом пахло апельсинами — не духами, не сладостью, а настоящими плодами.
Она услышала шаги и не обернулась сразу. Это была её маленькая, почти упрямая свобода: не реагировать мгновенно на чужое присутствие.
— Majestade — прозвучало сзади.
Голос Мануэла был спокойный, чуть низкий, с той мягкой португальской музыкой, от которой в Англии у неё всегда на секунду становилось легче.
Екатерина медленно повернулась.
Он стоял в нескольких шагах — в тени дерева. На нём был светлый камзол, без украшений, но идеально сидящий по фигуре. В утреннем свете его лицо казалось чуть мягче, чем на причале. Седина у висков придавала ему не возраст, а вес. Его глаза были внимательны и — что для неё было важнее всего — честны. Он смотрел не оценивая внешность, не разглядывая платье, а будто проверяя: она действительно здесь? живая? целая?
— Senhor du Costa — сказала она.
Он слегка наклонил голову.
— Catarina — произнёс он её имя без титула.
Это было… почти интимно. Не потому что смело, а потому что в этом было право. Право на личное.
Екатерина почувствовала, как по коже проходит тонкая волна — лёгкая, как морской ветер. Она не отвела взгляд.
— É estranho ouvir meu nome assim — сказала она и перевела, улыбнувшись уголком губ: — «Странно слышать своё имя вот так».
— Então eu posso parar — ответил он и сразу перевёл смысл мягко, без пафоса: — «Тогда я могу перестать».
Екатерина усмехнулась.
— Não. Só… continue com cuidado — сказала она и перевела, уже тише: — «Нет. Просто… продолжайте осторожно».
Он посмотрел на неё чуть дольше, чем позволяла бы формальность, и в этом взгляде было не желание взять, а желание понять, где граница, и не переступить её.
— A viagem? — спросил он. — «Путь?»
Екатерина сделала вид, что вздыхает драматично, и добавила сарказма ровно столько, сколько любила сама.
— O mar continua sendo meu inimigo — сказала она и перевела: — «Море всё ещё мой враг».
— Mas eu sobrevivi — «Но я выжила».
— Eu não duvidei — сказал он просто и перевёл смысл без лишних украшений: — «Я не сомневался».
Эти слова были как тёплая ладонь — не на коже, а где-то внутри. Екатерина почувствовала, как у неё расслабляются плечи.
Они пошли по дорожке медленно. Не потому что им нечего было сказать, а потому что спешка была бы фальшью.
— Você escreveu que não espera nada — сказала она наконец. — «Вы писали, что ничего не ждёте».
— Eu escrevi o que era verdadeiro — ответил он и перевёл смысл спокойно: — «Я написал то, что было правдой».
— Esperar é pressionar — «Ждать — значит давить».
— E eu não quero pressionar você — «А я не хочу давить на вас».
Екатерина посмотрела на него. В этом было столько уважения, что ей захотелось… улыбнуться по-настоящему.
— Você é perigoso, senhor du Costa — сказала она с лёгкой иронией и перевела: — «Вы опасны, сеньор ду Кошта».
— Por quê? — «Почему?»
— Porque você fala como alguém que sabe o que faz — сказала она и перевела: — «Потому что вы говорите как человек, который знает, что делает».
Он тихо рассмеялся.
— E você pensa como alguém que nunca mais quer ser presa — ответил он и тут же передал смысл мягко: — «А вы думаете как человек, который больше не хочет быть в клетке».
Екатерина остановилась. Слова попали точно. И это было не больно. Это было освобождающе.
Она посмотрела на сад, на солнце, на зелень. Потом снова на него.
— Eu sou livre agora — сказала она и перевела, голос стал чуть тише: — «Я свободна теперь».
Он не сделал шаг ближе. Не попытался коснуться. Только кивнул — и в этом кивке было уважение к её свободе.
— Então deixe-me быть рядом — сказал он неожиданно смешав языки, и тут же, словно сам усмехнулся своему промаху, перевёл правильно: — Então deixe-me estar ao seu lado — «Тогда позвольте мне быть рядом с вами».
Екатерина почувствовала, как у неё дрогнули губы. Она не плакала. Но эмоция была близко — не слезой, а теплом.
— Não hoje — сказала она и перевела сразу, чётко: — «Не сегодня».
— Hoje eu só quero respirar — добавила и перевела: — «Сегодня я хочу просто дышать».
И, помедлив, дала ему то, что было честно:
— Mas… завтра мы поговорим — и тут же сама исправилась, улыбнувшись: — Mas amanhã conversamos — «Но завтра мы поговорим».
Он снова наклонил голову.
— Amanhã — «Завтра».
Они дошли до лавки в тени. Екатерина села, чувствуя
