Майданов развел руками, забыв от волнения, что держит чашку, плеснул на пол, смутился.
– Извините!.. Просто ваши слова столь чудовищны, что я уж и не знаю!.. Как это проигнорировать? Как это проигнорировать? Пропаганду фашизма проигнорировать?
– А что, – сказал Лютовой злорадно, – слабо ответить?
– Разве это не ответ?
– Это уклонение от ответа, – объяснил Лютовой. – Неумение найти слова. Заткнуть оппоненту рот – разве это ответ? Это признание, что противник прав.
– Ну уж, знаете ли!.. Вы говорите… вы говорите такие возмутительные вещи!.. Да и вообще черт знает что, извините!.. По-вашему выходит, что Гитлер… тьфу, произнес-таки это гадкое имя!.. что этот негодяй – интеллигент, труды которого сжигают гориллы?
Шершень захохотал, разряжая напряжение.
– Это не он, это вы сказали!
Разрумянившаяся Анна Павловна внесла кипящий чайник. Слыша наш смех, она тоже улыбнулась слабым отраженным светом. Шершень вскочил, начал придвигать на край стола опустевшие чашки.
– Я слышал, – сказал он, – что патриот – человек, который любит свою страну, зато граждан ее терпеть не может. Это верно?
Майданов выставил перед собой белые ладони:
– Это не ко мне, это к Лютовому!
Бабурин провозгласил мощно:
– Как патриот, заявляю: славяне были самым вольнолюбивым народом на свете! Их часто угоняли в рабство, но они и там не работали.
Лютовой сказал невесело:
– Шутки шутками, но сейчас признаться в патриотизме – это рано или поздно лишиться работы, имени, имущества, быть обвиненным в какой-нибудь уголовщине, сесть за рытье подземного хода из Москвы в Австралию, чтобы ограбить там банк… Сейчас можно признаваться только в любви к оккупантам, увы!
Майданов сказал горячо:
– Ну что вы в который раз! Где это США оккупировали? Просто мы вошли в более тесный союз с цивилизованными странами. Только и всего. Бравлин, а вы что отмалчиваетесь?
Я мирно жевал сухарики, слушал вполуха, мысли лениво ползали в черепе, как будто улитки плавали в густом сиропе.
– Да так, – ответил я нехотя. – При захвате любой страны очень важно внушить жителям мысль, что это вовсе не захват. Помощь, освобождение или же просто некая гуманитарная миссия. Или вот союз с «цивилизованным миром». Более тесный, так сказать, союз. И с каждым разом все более тесный… А те небольшие жертвы, что случились, ну, вы же знаете, люди разные, при любом режиме находятся хулиганы, что пользуются поводом пограбить магазины…
– Хулиганы, – сказал Майданов быстро и посмотрел на Лютового. Тот откровенно скалил зубы.
– Россия сейчас захвачена, – продолжал я. – Этого не понимают лишь те люди, которые захват представляют по фильмам об ужасах фашистской оккупации. В тех фильмах немцы ходят по улицам и стреляют всех встречных, а женщин обязательно насилуют прямо на улице… ох, простите, я не намеренно!.. а потом зверски убивают. Но даже фашисты свои захваты представляли как освобождение: в России – от большевиков, в Европе – от захвативших власть жидов. Сейчас же методы оккупации стали куда изощреннее и скрытнее. В захваченной стране никто не станет вешать свой флаг на здании парламента или мэрии или вводить в город танки. Напротив, всячески будет подчеркиваться независимость данной страны и расхваливать мудрое решение его народа влиться в общество продвинутых стран. И «цивилизованных».
Майданов смотрел на меня почти с ужасом.
– Бравлин, – произнес он дрогнувшим голосом, – вы… тоже? Я считал вас культурным человеком!
– И я считал, – признался я. Подумал, добавил: – Впрочем, и считаю.
– Но как же… Неужели вы оправдываете этих боевиков из РНЕ, что убивают людей? Неужели вы считаете их путь… правильным?
Я отхлебнул, ожегся, отпрянул от чашки.
– Я считаю, что прежде всего надо решение поискать там, где еще не искали. Или искали плохо.
– Где?
– В идее, – объяснил я. – Все необходимые предпосылки для возникновения новой веры есть. Мы в такой дупе… и так быстро исчезаем, как нация… Что нужно? Утопающий хватается и за гадюку, понятно, но в данном случае надо, чтобы утопающий, выбравшись на берег, не отбросил спасшую его ветку за ненадобностью, а взял ее с собой. А человек с нормальной психикой не потащит ее с собой только потому, что она ему жизнь спасла! Он возьмет ее с собой только в случае, если она и дальше чем-то окажется нужна, необходима, даже незаменима. Ну, сможет отбиваться от собак, отмахиваться от мух и комаров… Словом, нужна.
Анна Павловна наполнила быстро пустеющую вазу с печеньем хорошо прожаренными сахарными сухариками. Шершень захрустел ими первым, подмигнул мне, указывая взглядом. Бери, халява!
– В противовес юсовской философии, – закончил я, – где дозволено все, наша новая идея должна, увы, часть весьма привлекательного дозволенного перевести в недозволенное! Задача – так подать непопулярное недозволенное, чтобы это стало знаком доблести. Сейчас человек с гордостью заявляет: «А я – пью!» или даже «Вот такое я говно!», в то время как в непьющести приходится признаваться шепотом, как в каком-то гаденьком грешке. Надо суметь поменять эти знаки. Для нашего народа это равносильно спасению.
Все заговорили разом, слышался хруст и сёрбанье, сухарики разделялись с треском, будто ломаешь у костра сухие ветки. Напряжение немного спало, ибо я сказанул благоглупость, что очевидно для всех: всяк понимает, что нужно сделать, но вот как это сделать, чтобы приняли? Мол, я знаю, чем накормить народ, но станет ли он это есть…
Шершень поинтересовался:
– Что-то я не врубилси… Бравлин, ты враг или друг Юсы?.. А то тебя слушаешь, все страннее и страннее…
Я удивился.
– Почему враг или друг?
Он развел руками:
– Ну… а что, можно как-то и сбоку припеку?
– А мне, – ответил я хладнокровно, – по фигу простенькие алгоритмики. Вы знаете, что такое алгоримики? Во, слышали… «Да-нет» – вот и все их команды. Мне по фигу, повторяю, их мнение, их оценки. Я не сторонник, но и не противник. Для меня все эти прямоходящие обезьяны – единый вид. Если хотите – единое племя. Умея читать… вы тоже, наверное, пробовали?.. я ознакомился с сотнями учений и политических теорий, как осчастливить мир и дать людям счастье. У меня в компьютере слишком большой выбор рецептов, чтобы я вдруг начал какой-то из них ненавидеть… Но даже вы уже догадываетесь, что путь Юсы чреват…
Шершень хмыкнул, на мое ерничанье внимания почти не обратил, хотя, возможно, зарубку в памяти сделал, чтобы уесть в ответ при случае.
– Да уж как-то догадываюсь.
Я сказал мрачно:
– Юса скоро грохнется. И грохот от ее падения будет погромче, чем от рушащегося коммунизма… Ох, простите, мне завтра рано вставать! Надеюсь, завтра увидимся.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
