Маленький круг, словно дальний конец опускающейся трубы, открыл перед ним крошечную частицу прежней реальности. Внутри этого круга он различил лицо солдата ТХЛ, сохранившее обычную свежесть и форму. Одновременно в бесконечном пространстве вне далёкого круга с реальностью замигала и заискрилась такая масса нестерпимо ярких форм, что даже не сосредоточиваясь на них, он почувствовал боль. Они привели в смятение оптический сегмент его сенсорной системы, хотя и не оставляли в ней своих отпечатков. Невыносимо яркие формы продолжали вливаться в него, и он знал, что они останутся надолго. Вернее, навсегда. Они не уйдут никогда.
Он осмелился на кратчайший миг взглянуть на одну из световых фигур, притягивающую взгляд своей бешеной активностью. Находящийся под ней круг с прежней реальностью изменился. Рахмаэль торопливо отвёл от фигуры взгляд. Слишком поздно?
Лицо солдата ТХЛ. С опухшими глазами. Бледное. Он ответил на взгляд Рахмаэля, их глаза встретились, они увидели друг друга, и после этого физиономические качества пейзажа реальности быстро рассыпались новым изменением: глаза превратились в скалы, которые мгновенно поглотил леденящий ветер, засыпавший их снежным покровом. Скулы, щёки, рот и подбородок, даже нос исчезли, обратясь в голые валуны меньшей величины, также уступившие снежной буре. Остался торчать лишь кончик носа — одинокая вершина над раскинувшейся на десятки тысяч миль пустошью, губительной для всего живого. На глазах у Рахмаэля прошли годы, отмеченные внутренними часами его разума, он ощущал ход времени и осознавал причину упорного нежелания пейзажа ожить. Он понял, где находится, увидев знакомое зрелище, не узнать которое было ему не просто под силу.
Это был ландшафт ада.
«Нет, — подумал он. — Это должно прекратиться». Потому что он увидел возникшие повсюду крошечные фигурки, они оживляли ад своими лихорадочными приплясываниями, привычными для них — и для него, как будто он снова видел знакомое зрелище и знал наверняка, что вынужден будет созерцать его ближайшую тысячу лет.
Его сосредоточившийся на этой единственной мысли страх навалился на ад обжигающим лучом и отбросил снежный покров, испаряя его тысячелетнюю глубину. Скалы появились опять, затем отступили во времени, чтобы снова оказаться чертами лица. Ад с пугающим послушанием обратился в прежнее состояние, словно вытолкнуть его из занятой им крепости реальности не составляло никакого труда. И это напугало Рахмаэля больше всего, ибо сулило ужасные неприятности. Чтобы обратить вспять процесс возникновения извечного адского пейзажа, достаточно было ничтожно малой частицы жизни, хотя бы капли воли, желания и намерения. А значит, во время недавнего появления перед ним ада в Рахмаэле отсутствовали какие бы то ни было признаки жизни. Ему отнюдь не противостояли мощные внешние силы. У него не было противника. Ужасные трансмутации окружающего мира во всех направлениях появились стихийно по мере затухания его собственной жизни и (хотя бы на миг) перекрыли ему реальность.
Он умер.
Но сейчас он снова ожил.
Спрашивается, где? Не там, где он жил прежде.
Обычное естественное лицо солдата ТХЛ маячило в съёжившемся отверстии, сквозь которое проглядывала реальность, — лицо, не запятнанное никакими адскими признаками. Всё будет в порядке пока он, Рахмаэль, удерживает это лицо перед собой. И пока он говорит. Это поможет ему преодолеть испытания.
«Но солдат не ответит, — подумал Рахмаэль. — Ведь он пытался убить меня, хотел, чтобы я умер. Он действительно убил меня. Этот парень — единственная внешняя связь — не кто иной, как мой убийца». Он вгляделся в лицо солдата и встретился с ответным взором немигающих совиных глаз, в них были жестокость и отвращение, желание убить его, причинить страдания. Солдат ТХЛ смолчал; Рахмаэль ожидал долгие десятилетия, но так и не услышал ни единого слова. Или он не смог их расслышать?
— Чёрт тебя побери, — не выдержал Рахмаэль. Собственный голос не дошёл до него, он ощущал в своей гортани дрожь звука, но слух его не воспринимал внешних изменений — ничего. — Сделай хоть что-нибудь, — сказал Рахмаэль. — Пожалуйста.
Солдат улыбнулся.
— Значит, ты меня слышишь, — закончил Рахмаэль. Ему показалось удивительным, что этот парень продолжал жить по прошествии стольких столетий. Но он не собирался сосредотачиваться на этом, для него имела значение лишь реальность маячившего перед ним лица. — Скажи что-нибудь, или я сломаю тебя, — произнёс Рахмаэль, осознавая ущербность своих слов. Они несли в себе значение, но почему-то звучали неверно, и это поразило его. — Как железный брусок, — добавил он. — Я разнесу тебя на куски, как сосуд горшечника. Ибо я есмь огнь очищающий. — Он в ужасе пытался постичь смысл собственной искажённой речи, гадая, куда делся привычный повседневный…
Внутри него исчезли все слова, составляющие речь. Анализирующий участок мозга, некое органическое поисковое устройство просмотрело многие мили пустоты, не находя в кладовых ни единого слова; он чувствовал, как оно расширяет зону поиска до каждого тёмного уголка, не пропуская ничего — в отчаянии, оно готово было принять сейчас что угодно. Но год за годом поиски обнаруживали лишь пустые ячейки, где были когда-то залежи слов, но где их не было теперь.
— Tremens factus sum ego et timeo,[9]— произнёс он тогда и увидел периферийным зрением, как перед ним беззвучно развёртывается сверкающее драматическое зрелище на основе света. — Libere me,[10]— сказал он и принялся повторять эту фразу раз за разом. — Libere me Domini.[11]— Он смолк и целое столетие прислушивался, наблюдая за беззвучно проецируемой перед ним чередой событий.
— Отпусти меня, ублюдок, — произнёс солдат ТХЛ. Он схватил Рахмаэля за шею, причиняя невыносимую боль. Рахмаэль отпустил его — и физиономия солдата исказилась в злобной ухмылке. — И наслаждайся своим расширенным сознанием, — добавил солдат с такой всепоглощающей ненавистью, что Рахмаэль испытал приступ физической боли, поселившейся в нём надолго.
— Mors scribitum,[12]— воззвал Рахмаэль к солдату ТХЛ. Он повторил фразу, но ответа не было. — Misere me,[13] — сказал он, не находя в своём запасе других слов. — Dies Irae,[14] — он пытался объяснить происходящее внутри него. — Dies Illa.⁴ — Он с надеждой прождал ответа годы, но не дождался. И понял, что не дождётся. Время остановилось. Ответа нет.
⁴ День сей (лат.).
— Ну и повезло, — сказало вдруг лицо. И начало отступать, уходить в сторону. Солдат покидал его.
Рахмаэль ударил его. Разбил ему рот, из которого вылетели и исчезли белые осколки зубов, а кровь пролилась ослепительным огненным потоком, заполняя новым чистым пламенем поле зрения. Исходящий от крови свет заполнил собой всё, Рахмаэль видел только его сияние и (впервые с тех пор, как в него полетел дротик) почувствовал изумление, а не страх, и это было хорошо. Новое зрелище пленило его, нравилось ему, и он созерцал его с радостью.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
